24 мая 2024  23:20 Добро пожаловать к нам на сайт!

Литературно-исторический альманах

Русскоязычная Вселенная выпуск № 23 

от 15 июля 2023 г.

Россия и Регионы

Русскоязычный Донецк

 

Ия Кива

 

Ия Кива, поэт, переводчик, критик. Родилась в Донецке 4 мая 1984 года. Окончила Донецкий национальный университет. Пишет на русском и украинском языках. Член Украинского ПЕН-клуба. Стихи, переводы и рецензии публиковались в журналах «Воздух», «Интерпоэзия», «Волга», «Новый мир», «Крещатик», «Новая юность», «Критика», в интернет-изданиях «Ф-письмо», «Цирк “Олимп”+TV», TextOnly, «Флаги», «Лиtеrrатура», «Двоеточие», «Артикуляция», Soloneba, Litcentr, «полутона» и др. Стихи переводились на 14 языков. Переводчица романа Марии Галиной «Автохтоны» на украинский язык (2016). Переводит современных украинских поэтов на русский язык, также переводит белорусскую и польскую поэзию и эссеистику на украинский и русский языки. Как переводчица и редактор детских книг с английского на украинский язык сотрудничает с программой «Пижамная библиотечка» (PJ Library). Лауреат ряда международных и украинских премий, фестивалей и конкурсов, в том числе международного фестиваля поэзии «Эмигрантская лира» (2016), международного поэтического конкурса «Гайвороння» (2019), премии им. Юрия Каплана (2013), премии литературного конкурса издательства «Смолоскип» (2018), переводческой премии Metaphora (2018, 2020) и др. Входила в лонг-лист премий «Дебют» в номинации «Поэзия» (2015), «Белла» (2015) и др. Победительница II поэтического турнира и лауреат имени Нестора Летописца (2019). Книга «Перша сторінка зими» получила специальную премию «ЛитАкцент» (2019).
 
 
СТИХИ
 
 
так писали музыку оглохшие композиторы
двигаясь на кончиках пальцев в вывихнутых пространствах
к определённости маков, цветущих вдоль железной дороги

если выбирать между нотой и её отсутствием
выбираешь звенящую заражённую полость, железный её мост,
и идёшь по нему как бы в мутном целлофановом капюшоне

видишь людские пятна и ничего не чувствуешь
даже еду воспринимаешь слишком буквально: как форму и цвет
но не яблоко желания, перекатывающееся во рту нотного стана
так выбрасываются из материнского аквариума на берег
и хватают крик, как ветку крепкого дерева
и качаются в нём, как в зёрнах пшеничного поля

если выбирать между ветром и урожаем
выбираешь слёзы колышущихся сорняков
и бросаешься в них, как в запах отсутствующего отца

отрезая себе язык, как вчерашнюю память
пока зеркало будущего заполняет лицо

так рождается в шахте лёгких цветок воздуха
и растёт опрокидываясь наружу
как опасность на лацкане потёртых объятий

если выбирать между водой и водой
выбираешь грязь, украшенную колкими зарослями
выбираешь грязь из земли, носа, ушей, глаз
 
 
***
 

Белому телу нужен кровавый бок,

Боль о глазок в животе неумело ранит,

Сердце стекает в мутный свекольный сок,

Прячась от солнца в грубом гранёном стакане,

 

Как разошлись бы игольных дел мастера,

Рёбра перебирая, как скорбь волынки,

Чтоб триста раз на чётках – алое «умерла»,

И ни одной, ни одной заминки…

 

Вокзал

 

Вот садишься в автобус и тащишься на вокзал,

Сколько, Господи, раз на нём ты уже умирал,

Но потом ничего, поднимался, отряхивал стыд

И, стесняясь, прохожим гнусавил, что где-то простыл,

 

Сколько слёз искромсал и брендовых вытер пальто,

Сколько чайно-кофейных возвёл и снёс городов,

Прободением язвы в рёбрах застряло копьё

Серых глаз в нимбе мокрой сирени блестящих её,

 

И куда бы ни шёл ты, везде твоё сердце скрипит,

Как гнилая подошва, как невралгия, как керамзит,

Как отравленный посох, как мачта в сосновом бору,

Как голодная мышь, зуб точащая о конуру,

 

Ты зашил себе в темя и имя, и голос, и смех,

И длинноты ладоней, и башни ключиц, и проталины век,

И монгольских покатость застенчивых маленьких скул,

Только б ветер не вызнал лица, только б тельце не сдул

 

Прочь порывистым свистом, как крохотный нотный листок,

На котором мелодия нежности дышит в семь строк,

Ты садишься в автобус и тащишься на вокзал,

Сколько, Господи, раз на нём ты уже воскресал…

 

* * *

 

Время вышло, сбросив перчатки, палата пуста,

Твоё место вон там, под вязом, в тени креста,

И, пожалуйста, без эксцессов, пар изо рта

Симулировать бесполезно, ты же мужик,

 

Вот и стой босой, бледнолицый, как новый Адам,

Айя-Софья, Кёльнский собор, Хурва, аль-Харам,

Подытожим – маяк, путь народам и городам

Указующий, пока твой усопший двойник

 

Архитекторы в землю зароют здешних могил,

Колыбельную снулому телу споет Азраил,

И родня шумной стайкой бодрых горных горилл,

Выждав пару минут, на воскресный укатит пикник.

 

А фантомное сердце стучит «я живой, я живой»,

Словно Мёртвое море грохочет волна за волной,

Воду мёртвую чувствуешь ребрами, кистью, стопой,

В этой точке пространства ты сам себе равновелик.

 

Ты безрадостно в полое входишь большое ничто,

Словно конь пресловутый в небезызвестном пальто,

И теряешься в нём между «кто-либо» и «никто»,

Как во чреве столовых бумаг расписной черновик.

 

Душу выплакав и в самолётик белый сложив,

Отправляешь её в кучевые небес чертежи,

И в остатке сухом – боль вне тела и вне души

И пристрастие к парности линий красных гвоздик.

 

Город у моря

 

Город у моря похож на подножие неба,

Ты слышишь ангелов клёкот, дыхание Бога,

Чёткость его камертонного чуткого ритма,

 

Здесь можно пить синеву, обходиться без соли

С блюдом любым, и морскою водой вместо хлеба

Утром и вечером щедро кормить своё брюхо,

 

Или, раскинувши плечи, качаться на волнах

Длинным изогнутым стеблем в плоту Хейердала,

Шепоты мёртвых армад различая сквозь тину,

 

Даже во сне в твоих мочках рокочет бесшумно

Память творения мира и память потопа,

Зыбкий песок чертит в воздухе буквы молитвы,

 

Льющейся за горизонт между небом и морем.

 

 

Если искусство поэзии требует пауз…

 

Имя своё вытри з всех анналов,

Стань в Петербурге одним из каналов,

Бегущих вдоль вымени русской литературы,

Если здесь много тебя, пусть станет мало,

Пусть мало-мальски сердце сожмётся до точки,

Что нам до тел, которые вне культуры,

Если весь мир – созвездие одиночек,

Лучше готовить жало для акупунктуры,

Чем сеять попусту тысячи мёртвых строчек,

Дабы в кулак собрать ювеналов.

 

Если искусство поэзии требует пауз –

К морю вприпрыжку, время утюжить парус

Белый, расцвеченный золотом ангельских крыльев,

В общем-то, можно было бы и в «Икарус»

Втиснуться и проехать мартовским зайцем,

Но на ветру удобнее в глобусах мыльных

Смыслы, простые ровно как десять пальцев,

Глупо рассматривать, выбрав на роль рассыльных

Ритмов. Даже в темени мудрых старцев

Мысли найдётся неожиданный ракурс.

Зимнее, с вариациями на тему Бродского

 

Не выходи из комнаты, не нарушай интриги,

Что может быть интересней пледа и тёплой книги,

Вне корешка лежит бессмысленное пространство,

Сотканное из цифр, в каждой дроби жеманство

 

Честности в неглиже, запросто веком раздетой,

Что может быть сексуальнее голого тела в кедах,

Впрочем, один поэт, тот, что любил Марианну,

Стал для детей индиго словесной марихуаной,

 

В каждом вывихе строк «Новых стансов к Августе»

Водка найдёт кусок метафор в роли закуски,

С лампочкой в сорок ватт мысли в духе пастели

Чертят китайский узор в мятых складках постели.

 

Не выходи из комнаты, считай, что ты на больничном,

Суди о погоде по крикам за окнами нервным птичьим,

Запри на засов сквозняки, глуши их колоратурой,

Воспой, в свою очередь, ты прочность стены и стула,

 

Начни изучать язык какой-нибудь среднеготский,

Чтоб с речью родной своей не обнаруживать сходства,

А выучишь – стало быть, считай почти иностранец,

В котором с британцем всласть соперничает германец,

 

Завесь тишиной зеркала, забудь все свои отраженья,

Пускай только шорох ресниц один говорит о движенье,

И рыбой безгласной на дно покрытой пылью квартиры

Заляг, обозначив порог белой строчкой пунктира,

 

О, не выходи из комнаты, представь, что достиг нирваны,

Поймав свой лазурный зрачок в холодных гранях стакана,

Отставь календарь забот, с людьми разорвав пуповину,

Побудь вне любви, вне вражды, вне тела, вне персти, вне глины.

* * *

 

И на вопрос «а что же привезёшь?»

Ответила «увидишь». Знаешь, что…

 

Я привезу тебе из Петербурга дождь

В оконной раме, серое пальто

Измокших улиц, серебро небес

Чернёное с оправой золотой,

В дворцовых шишках множащийся лес

Влажно-зелёный. Чаек крик. Простой,

Как видишь, незатейливый багаж,

Лежащий в тёплой памяти зрачка,

В нём отражаются Нева и Эрмитаж,

И мост Аничков, и густые облака,

Зашторившие купола церквей

У входа в небо, Спасом на крови

Распятый Грибоедовский канал,

А всё, что не смогу проговорить,

Расскажет ртуть полуприкрытых глаз,

Музейный запах рук, печаль волос…

 

А если что-то потерялось в этот раз,

То значит, так тому и быть. И твой вопрос

Не требует подробных уточнений…

* * *

 

Из важного, пожалуй, только сны,

Бесплатная площадка синефильства,

Глазам открытым не хватает тьмы,

Зима бела, а в ней белы и мы,

И, спрятавшись за занавес чернильный,

Мы наблюдаем слякоть бытия

И слушаем, как чавкает земля,
Ощупываем тело января

Так, будто в морге стылый труп вскрываем,

Не ждём весны, но хнычем по теплу,

Снег говорит «я завтра же умру»,

Житьё ему вообще не по нутру,

А тут как будто есть достойный повод,

Страна болит, бомж на углу бубнит,

Что нет прочней могилы, чем гранит

Бесчеловечности, бессовестности, бес…

Нас крутит и подножки подставляет,

И время поворачивает вспять,

Чтобы тебя, меня, нас всех обнять,

Но мысль о плюс шестнадцати и старше,

Снежинки на плацу в прощальном марше –

Всё намекает: плёночке конец,

Прощай, январь-мертвец и снег-юнец,

Пора вставать и греться чёрным чаем,

С лица зимы сырую воду пить.

 

 

* * *

 

Когда я умру, пришпиль меня к небу, слышишь?

Не хочу лежать в картонной коробке, хочу дышать

Облаком на тебя, снегопадом, градом,

Слизывать лёд твоих ран карманным дождём,

 

Биться, биться внутри тебя нерождённой дочерью,

Полыньёй морщин строчить в тебе строчки,

Болтаться на верёвочке вырванным календарём

Из листка твоей жизни,

 

Просто пришпиль меня к небу, слышишь?

 

Малыш и Карлсон

 

Малыш Карлсону пишет:

«Я очень боюсь здесь спиться,

Тут полно собак, но так не хватает людей,

В хороводе теней попадаются самоубийцы

И больные саркомой, раком и СПИДом,

Это место все называют концлагерем Freedom,

Ты по карте быстро найдёшь, прилетай поскорей».

 

Карлсон пишет в ответ:

 

«Растолстел. Заржавел пропеллер.

Да и бомж я давно, на крышах теперь не живут,

По ночам, как и прежде, будит северный ветер,

Но летаю только при полной луне,

Хоть нигде не прописан, жду тебя в гости ко мне,

Я сейчас на пустом корабле, в одной из кают».

 

Голубиная почта работает без выходных,

Чтоб прочлись все слова, что доверили карандашу,

А к Стокгольму, тенью шурша, подступил птичий грипп,

Малыш Карлсону пишет, а Карлсон ответ – Малышу.

 

Моим крыльям

 

Я хочу себе крылья ангела на распродаже

Получить, небо шепчет в ухо ритмы полёта,

А друзья говорят: «Окстись, мол, и ты туда же», –

И готовят патроны (стрелять в меня) из пулемётов,

 

Сколько раз, проходя у подножья слепой витрины,

Я гадала на белых перьях: жить/ не жить/ нежность,

Выбирая обычно третье, как бром на ужин,

(Люди-ангелы – почти все вчерашние психи),

Выдирая живые корни из сердцевины

Одуревшего от паст симпла сухого глаза,

 

Вы мне дайте, пожалуйста, те вон мёртвые крылья,

Мои нервы не выдержат ждать до другого раза,

 

Мои губно-губные и фрикативные ищут на ощупь

В каждой бухте трамвайной большие порезы на спинах

В драпировках из красных одежд (они кровоточат

И разводят руками, как грустные птицы пингвины),

 

И подходишь к таким вот с вопросом: «И ты тоже ангел?»

А в глазах цвета боли метнётся: «Конечно, тоже»,

К магазину, где крылья пылятся в неоновых лампах,

Ближе к полночи тянутся стаи печальных прохожих

 

В длиннополых пальто, с волосами а ля Боттичелли,

Впрочем, все их приметы родом из Ренессанса,

Они просят устроить крылатую распродажу,

Предлагают небесную взятку начальнику стражи,

И теряется речь, и клекочут худые гортани,

И витрине становится тесно от белого пуха,

 

Вы мне дайте, пожалуйста, те вон ожившие крылья,

Мы так долго, так долго искали по свету друг друга.

 

 

* * *

 

Мы не станем лучше, не ждите, не станем лучше,

Мы не станем взрослей и гадать на кофейной гуще

Не научимся. След на столе от кофейной чашки

Будет вечно подковой лежать талисманом на счастье.

 

Не научимся поздно вставать и рано ложиться,

Полудумать и получувствовать, колесница

Времён года, часов, минут, приливов, восходов

Не коснётся нас никогда, потому что природа

 

Увядания лиц и старения кожных покровов

Не от старости, а от глаза и слова дурного.

Мы не топчем поля, из копилки семян только сеем,

Мы – хранители ветра и тайны бумажного змея,

 

Мы – держатели акций огня, кислородных подушек

Для бездомных животных и пыльных разбитых игрушек,

Мы – кондитеры радуг, улыбок и лунного света,

Мы – янтарные дети дождей изумрудной планеты.

 

Начинаю тебя терять

 

Зеркала крестят тело в который раз,

Что-то здесь не так, чует темя сглаз,

Все черты – за меня. Кто из них предаст?

Руки смотрят вперёд, голова – назад,

Раз, два, три…раз, два, три…

Мы теряем такт,

Мы теряем почерк среди бумаг,

Мы меняем пульсы на штамп и брак,

Доктор, доктор, а что же сердце?

«Перебьётся и будет так

же, как все,

Каждый сам себе сердцеправ».

На губах базальт,

Диких слов азарт

Разбазаривать рот несказанно рад,

Всё – неправда, и мне уже скоро …дцать,

Отвернись, дай одеться,

Не буду тебя терзать,

Три, четыре, пять,

И худой висок

Тихо шепчет в мой седой волосок:

«Ну и дура же…Так, тяни носок!

А туда же, любовь плясать!

Раз, два, три…раз, два, пять…»

Мысли то вприпрыжку, то наискосок,

Начинаю тебя терять.

 

От Щёлкинской АЭС пешком

 

Дорога. Ритм шагов. И больше ничего.

Я – Моисей, храни меня, мой посох,

Я – Лев Толстой с забытым вещмешком,

Бреду от Щёлкинской АЭС пешком

И сею мысли в раскалённый воздух.

 

В них мало своего, но соль времён

Сочится в ранках губ, сыгравших с ветром

В рулетку русскую, мой дом ушёл под слом,

Он был мне дорог, но с народом не везло,

Мне Бог скрижалит в каждом километре,

 

Я к Декалогу глух, я глуп, идти,

Борясь с собой и страхом в каждом жесте, –

Мираж мой смысла, степь кривляется и лжёт,

Я – сталкер, с исправительных работ

В чистилище спешащий в зной к фиесте,

 

А там застолье, шумный рокот лиц,

И феньками сплетённых жменька судеб

Детей подполья, выползших на свет

Коньячных бликов, крепких взрослых сигарет,

Случайных правд и пышных словоблудий.

 

Но я бреду и мерю шаг босой

Заветом Новым, под ногами чуя бисер,

Разбросанный две тыщи лет назад,

И тенью абрис мой израильский распят,

Пятнадцатым став свитком савлских писем.

 

Песенка

 

Здравствуй, милый мой хороший, пациент палаты шесть

Колыбель из хлебных крошек лепит, сматывая шерсть

Из казённых дохлых корок, теребит их на клубки,

Надзиратели с ухмылкой зубом скалятся в замки,

 

Люли, люли, люли, люли, дочка наша хороша,

Чернохлебовые ножки, белохлебова душа.

 

Помнишь ли, как в день ненастный на исходе декабря

Моё сердце замуж вышло, вышло замуж за тебя?

Где-то хнычет песню Сольвейг, и Офелия храпит,

И хохочет над дурнушкой Евой рыжая Лилит.

 

Люли, люли, люли, люли, дочка наша хороша,

Чернохлебовые ручки, белохлебова душа.

 

Сонный лунный луч стучится о решётку мутных глаз,

Где-то вой собачий вьётся, ветер напевает джаз,

По ночам ко мне садится смерть на рваное сукно,

Ей в который раз не спится, в маскарадном домино.

 

Люли, люли, люли, люли, дочка наша хороша,

Чернохлебовые глазки, белохлебова душа.

 

Стонут тени на рассвете, рассекая лоб заре,

Белым саваном таблеток снег лежит на пустыре,

Киснет стылый чай в стакане, кудри слиплись от тоски,

Только две строки не ранят поседевшие виски:

 

Люли, люли, люли, люли, дочка наша хороша,

Чернохлебовое сердце, белохлебова душа.

 

 

* * *

 

По ночам снятся пустые гостиницы,

Ладно бы принцы, хоть пешие, хоть с конями,

А тут грязные стены, комары, клопы

И розетки в ванной, облепленные муравьями,

Как жирная тётка узким не в меру свитером,

 

Наяву брежу морем, Одессой и Питером,

Хоть икота любая совсем не об отдыхе,

Быт, рутина, общение с новыми докторами,

Необходимость ремонта, отягощённость делами

Затягивают петлю на шее неравномерной взрослости,

 

Кости становятся уже, в трюмах жир прибавляется,

Этот кошмар не из кратких, и каждую полночь

Я слышу шёпот луны…и страшный сон повторяется.

 

* * *

 

Приближается ненавистное время года,

Ты родился в нём, помнишь? Скажи мне число и имя.

Я тебе не сестра, я ангел твой посторонний,

Пятикрылая тень от мельницы шестикрылой.

 

Вымой пол или вымой посуду, беды не будет,

Мир есть то, что ты слышишь, но лишь пока сохнут капли,

Даже если ты самый любимый на свете голем,

То на Бога всегда найдутся «добрые люди».

 

А оставишь дом грязным – всё то же, беды не будет,

Мене, текел, фарси, мене, текел, фарси, мене, мене…

По губам твоим струйкой бегут первобытные слюни,

С молоком материнским мешаясь в четвёртом колене.

 

Кровь спаялась с узором на саломеевом блюде,

Целый вечер на небе кружатся и пляшут вороны,

Тень под землю уходит, свернувшись клубочком змеиным,

И судьба на ладонях резы с чертами выводит.

 

Для того ли тебя рожали, любили, растили?

Оживай, оживай, мой хороший, у двери – Пасха,

Мы разломим калачик на равные честные части

И зажжём над восходом новый вселенский светильник,

 

Только имя скажи, назови себя вслух, ты же помнишь

Вещий шёпот пустыни и тёмную гладь Иордана,

У людей разъярённых на площади лица больные,

Будто душу им выклевал лающий бурый могильник,

 

Здешний воздух золист и тяжел, как посмертная яма,

Обрастают в нём плесенью равно что слово, что стоны,

В горле комом встают и клокочут баховы «Страсти»,

Я хочу, чтобы ты их услышал. Ты слышишь, ты слышишь?

 

Решка-орёл

 

Зеркало – встреча с тридцатилетней дурой:

Время не лечит, просто меняет знак,

У меня есть узкие плечи, я доверчивей, чем кузнечик,

В моей власти взгляд бесконечность. Я подбрасываю пятак,

Когда надо узнать о главном: решкой ляжет – решится. Речка

Протекает на месте слома поколений и детских ран.

От Смородины* до компота – пять шагов в заглавную букву,

Я прицеливаюсь в бумагу, алфавит не даёт осечек,

Буквы падают и смеются, кегель пляшет дрянной квикстеп,

Вижу в белых листках Джомолунгму,

Узнаю свой сентябрьский почерк, Бог мне шепчет в виски партитуру

Песни про глухую собаку. Выпадает орёл. Живу.

---

*Река в славянской мифологии, отделяющая мир живых от мира мёртвых.

 

 

Сердце, не бейся, мне больно

           

Ты стал героем снов моих экранизации,

Разные касты, я – из неприкасаемых,

Кастовость кости делает мягче мела,

Разнопородность гладится против шерсти,

 

Песни такие, что ноты кричат от боли,

Горло от перхоти слов переводит звуки

Попусту, по пустякам, умолчав о главном,

 

Где-то на карусели смеётся детство,

Белая лошадь, шарики, бантики, вата,

 

Вот и февраль, а кажется, будто август,

Времени нет, в Римини нет Феллини,

В городе пахнет весной, шлёпают лужи,

Лица уходят за горизонт капюшонов,

 

Тысячью книг мысли дробятся на пазлы,

В каждом осколке слышится смех глумливый,

 

Я рассекаю ночь в штанах цвета хаки,

Ты рассекаешь меня отмычкой скрипичной,

Хочется всё послать как минимум к чёрту,

Вместо стигматов знак растёт бесконечность,

 

В этой истории слишком много аккордов,

Только четыре извилины у шестиструнной,

Пальцы до крови, вот ведь забава для скорой,

 

Имя твоё прогрызает мышиные норы,

В поры въедается окисью углерода,

Тело не станет умнее, а ум не отпустит

Имя твоё..

 

Сердце, не бейся, мне больно.

 

 

* * *

 

погибшим в Киеве зимой 2014

 

Этот гробик – твой, мальчик, твой, не бойся, ложись,

Зажимая в ладошке пулю по имени жизнь,

 

Мы не верили в смерть, видишь – крестики из фольги,

Слышишь – все колокольни сорвали себе языки?

 

Мы тебя не забудем, веришь ли, веришь ли, ве…

Вера кровью в землю стекает по шву в рукаве,

 

Комом в горле встают песнопенья, молитвы, псалмы

Посреди этой чёртовой в хаки одетой зимы,

 

И февраль, доставая чернила, плачет навзрыд,

И свеча на столе, оплывая, горит и горит…

 

 

* * *

 

Я иду покупать невлюблин, ибо сколько же можно

Выбирать чертовски не тех, как билет в никуда,

Жизнь хохочет мне прямо в смешную скуластую морду

И кричит: «В номера, ой пардон, в поезда, в поезда…»

 

А потом на приём – к кареглазому сердцеправу,

Хоть, сдаётся мне, сердце моё ему не по плечу,

Отыскав в лабиринтах больничных родного минздрава

Надпись «После полудня.

                                    По понедельникам.

                                                            Время.

                                                                     Лечу».

 
Rado Laukar OÜ Solutions