24 мая 2024  22:53 Добро пожаловать к нам на сайт!

Литературно-исторический альманах

Русскоязычная Вселенная выпуск № 22  

от 15 апреля 2023 года

Россия

 

Дмитрий Григорьев

 

Дмитрий Анатольевич Григорьев (род. 5 сентября 1960, Ленинград) — русский поэт и прозаик. Окончил Химический факультет Ленинградского университета. Работал лаборантом, бетонщиком, плотником, мозаичником, художником-оформителем, мойщиком окон, оператором газовой котельной. Служил в звании старшего лейтенанта в Ленинградском полку химической защиты, участвовал в ликвидации последствий аварии Чернобыльской АЭС. Начиная с 90-х работает как редактор, журналист и копирайтер. Был литературным редактором глянцевого журнала «Стильный» (2004-05),  некоторое время представлял петербургских писателей в газете «Аргументы и Факты — Санкт-Петербург" (2007), в настоящее время работает в котельной и продолжает сотрудничать с рядом изданий. В 2006-07 вёл литературный клуб "Дебют СПб" (организованный комитетом молодежной литературной премии "Дебют") Член Союза российских писателей, 9-й секции Союза писателей Санкт-Петербурга, Санкт-Петербургского отделения Международного Пен-клуба. Лауреат поэтической премии им. Н. Заболоцкого (2006), лауреат Международного фестиваля «Поэзия без границ» (2020).

Материал подготовлен Редактором Алексеем Рацевичем

 

СТИХИ

 

СИНЯВИНО: ОБРАТНЫЙ ОТСЧЁТ.
 
1
 
Солнечные батальоны
рассредоточились среди молодых берез,
спрятался снег на дне воронок,
в траншеях укрылись остатки льда.
Наступление неизбежно,
колеи на дороге полны воды,
в землю вгоняя старых листьев железо
повсюду весна оставляет следы,
они тянутся по торфяным болотам
до самого входа в бывший ад,
где под сизой травой залегла пехота,
и в ягодах клюквы кровь солдат.
 
2
 
Когда мне ещё не было десяти лет, родители получили землю в садоводстве на окраине поселка Михайловское. Осваивая участок, мы нашли пару неразорвавшихся минометных мин, снаряд, множество патронов. В каждой лопате земли — ржавые осколки. Останков солдат не было. Они были на других участках.
Находили и оружие. Помню, я помогал отцу прибивать доски на крышу. И где-то ближе к вечеру увидел сверху мужика с тележкой. Уже изрядно пьяный, но вполне способный к передвижению, он шел по нашей улице и кричал: "Кому пулемет! Хороший пулемет... За трояк отдам!" Действительно, в тележке лежал пулемет. Ржавый, но, похоже, целый. Как я понял потом, это был длинноствольный немецкий МГ-34, с воздушным охлаждением. Тогда же я стал просить отца: "Папа, купи пулемет!" Он отказался: "Мал еще для пулемета..."
На шести сотках земли, полученных от завода,
обозначая мины флажками красными,
садоводы выкапывает остатки войны:
патроны, кости, ржавые каски.
С этим железом мы разберёмся потом,
над мертвецами мы будем спать,
и деревья пройдут однажды сквозь дом,
как солдаты по глине туда, где гать.
Синявинский торф будет гореть в печах,
и полк, наконец, займет высоту…
А пока молотки в садоводстве стучат,
обещая каждому по кресту.
 
3
 
Михайловское, Черная речка, Мойка — все эти названия связаны с именем Пушкина. Здесь есть и Михайловское, и Мойка, и Черная речка. Но это другой поселок и речки другие.
В солнечные тёплые дни мы часто ездили купаться на Синявинское озеро, которое почему-то называли Чортовым. Полкилометра через поля до первой высоковольтки, затем ещё километра два по дороге до бетонки, и, почти сразу за ней — озеро с топкими берегами и двойным дном. Купались с деревянных мостков. Других хороших мест для купания не было. А если ехать вдоль высоковольтки в другую сторону — попадешь к Чёрной речке, и бывшей деревне Гайтолово
Лицо случайности размыл дождь,
у монеты не две, а сотни сторон,
дорога в полях пишет новый закон
по которому не солжёшь.
— Пей свое пиво, я выпью стакан огня
за мёртвые сосны среди болот,
где нет границы ночи и дня,
где над Гонтовой Липкой железо поёт!
От столбов на дорогу ложится тень
под электрический стрёкот и звон,
у монеты не две, а сотни сторон:
решка упала, орёл улетел.
— Пей свое пиво, я выпью стакан воды
из колодца в деревне, сметённой дотла,
чтобы вернуться в те сады
где пчёлы кружили и липа цвела.
 
4
 
В 1974, копаясь с друзьями на местах боев, я не знал ни о существовании деревни Гонтовая Липка, которая была начисто сметена с лица земли, ни о том, что дорога через заболоченный лес — бывший Архангелогородский тракт. А на одной из высоток недалеко от реки была целая поляна ландышей.
Гонтовая Липка, старый Путиловский тракт,
под ногами хлипко, и поёт не в такт
электричество на высоковольтке над речкой Чёрной,
где щурята карандаши, а на полянах ландыши.
Упругий и острый щуп входит в землю легко
протыкая насквозь тела, ставшие глиной-песком,
в эти длинные дни незачем вовсе спешить
и можно копать до самых глубин души,
где в тёмной воде снаряды как рыбы стоят,
их не ловит никто, и от ландышей запах яд,
а мальчишки копают, копают, траншея растет,
но от этих снарядов уже не спасёт.
 
5
 
Милиция ловила таких пацанов как мы. Мы часто успевали избавиться от выкопанного, но даже грязные руки, земля под ногтями — были поводом для воспитательной работы. Впервые нас (меня и Генку) поймали солдаты в самый разгар раскопок. Мы были так увлечены, что даже не заметили, как нас взяли в кольцо. То ли это были солдаты внутренних войск, нацеленные на ловлю чёрных следопытов, то ли сапёры, проводившие разминирование территории. Второе вероятнее: в семидесятых места боев начали готовить под поля. Поймали, отвезли в Кировск, передали милиции, а те, после недолгой беседы об опасности раскопок, наших заверений в будущем хорошем поведении и просьб не сообщать в школу и родителям, отпустили. Впрочем, заверения были мои, с каждым из нас разговаривали отдельно. Генка потом рассказывал, что ему показали фотографии банды подростков: они нашли склад с оружием, немецкой формой, и, переодевшись эсэсовцами, грабили пассажиров, идущих с поезда от станции 6-й километр. Мент спрашивал Генку, не знает ли он их. Меня ни о чём таком не спрашивали, но Генке тогда я поверил. Генка был старше на два года — авторитет! Домой мы пришли уже ночью — от Кировска до нашего садоводства около пятнадцати километров.
Следопыты белые и чёрные
откапывают себя
среди заплывших траншей и воронок,
следопыты в защитной форме
собирают останки войны
чтобы ими накормить вечность,
а надо мной только путь млечный —
речка чуть шире ручья.
Чёрная речка моя.
На её берегу цветы — белая вата
что ещё может вырасти в болотной земле,
чуть выше стоят палатки,
у костра следопыты
пьют водку, солдат поминают,
добыча разложена на траве,
а у меня лишь вода торфяная
и Чёрная речка
шумит в голове.
 
6
 
Однажды осенью мы с отцом пошли за грибами. На открытых пространствах полуболот росли подберезовики с выцветшими на солнце шляпками, в рощах, изрезанных окопами — подосиновики и белые.
И вдруг мы увидели лосей — не одного, а троих, целое семейство.
Я тогда уже знал, что самый опасный зверь в осеннем лесу не медведь, а лось. Лось во время гона агрессивен не только по отношению к собратьям, но и ко всему движущемуся. Но лосей можно приручить. Незадолго до этого похода за грибами мне кто-то рассказывал, что во время войны вывели специальную породу ручных боевых лосей. На лося садился всадник, а пулемет закрепляли в рогах животного.
Эта троица нас совершенно не боялась. Мало того, они не уходили, а наоборот, следовали за нами на расстоянии нескольких десятков метров. То ли потому что я был с отцом, то ли потому, что я подсознательно не чувствовал со стороны лосей агрессии, страха у меня тоже не было.
— Что за непуганые твари, — сказал папа, уже несколько лет как бросивший всякую охоту, — а если бы мы были браконьерами?
— Может, это ручные лоси, — предположил я.
— Они просто очень любопытны, — объяснил отец. — Надо бы напугать...
Его желание реализовалось буквально через пару минут. На опушке рощи в бывшем окопе мы нашли множество гильз от гаубиц, полных пороха. Порох, чем-то похожий на охотничий, только крупнее, лежал внутри в блиноподобных мешочках. Стопка таких блинов наполняла гильзу. Мы поставили три гильзы вертикально рядом друг с другом, добавили в них мешочков из других гильз, и все это подожгли. В итоге получился гудящий, шипящий, плюющий огненный факел высотой метра в три.
Лоси некоторое время смотрели на всю эту пиротехнику, затем развернулись, словно бы говоря: «да, мы поняли намек, вы, люди, очень опасные звери», и, не торопясь, пошли от нас по прозрачному болотному лесу. Я подумал, что это наверняка были одичавшие потомки бесстрашных боевых лосей.
Вот самолёт словно крест, и на крыльях его — кресты,
бросает на землю чёрные мешки смертей,
внизу растут взрывов кусты,
в тени которых солдаты лежат.
Вот другой самолёт, звёзды на каждом его крыле,
он ещё выше летит и стреляет штрихами дождя,
красные цветы распускаются на крестах и земле,
дым пружинами тянется в небеса
поднимая души солдат выше звезды и креста,
но этого уже на рисунке нет:
только маленьких пальцев размазан след
возле самого края листа.
 
ЗИМНЯЯ СКАЗКА С ОТКРЫТЫМ КОНЦОМ
 
Ей снится низкий,
засыпанный снегом
по самую крышу дом,
где женщина за столом
разговаривает с огнём свечи
просит его спасти
белокрылую бабочку,
вылетевшую раньше срока…
женщина режет ножом ладонь
бабочка втыкает в рану хоботок,
пьёт красный сок
хлопает уже красными крыльями
и вдруг на огонь летит,
просит его спасти…
Он видит во сне
пустой ледяной лес,
по снегу идёт человек,
свистит, подзывая собак,
имя которым Тьма и Мрак,
он видит дом
в самом конце пути,
там женщина за столом
разговаривает с огнём свечи,
просит его спасти,
просит его спасти….
 
ЗИМА
 
В райском саду зима —
повсюду снег…
Как не сойти с ума,
если глаза видят одно, а сердце — совсем другое,
тебя встречает незнакомец
с табличкой, на которой твое имя,
он пришел, чтобы отвести куда нужно,
но ты уже другой и проходишь мимо
туда, где мрак и ужас,
как тебя назовут в том мире,
где ни за что не спрятаться
чтобы в тебя не попали…
высохшее чёрное яблоко на голой ветке
давно несъедобно,
остальные упали —
ржавая каша вчерашних листьев
накрыта снегом…
В райском саду зима:
красную рябину склевали снегири,
оранжевую облепиху — вороны,
только небо и ветки,
да под яблоней белый сугроб,
белый такой клубок
размером с человека.
 
ВЕРТЕП
 
Я сделал вертеп из сосновых досок —
ящик, похожий на дом с открытой стеной,
заходите, смотрите, я играю для всех, кто попросит,
а хотите — играйте со мной.
В доме два этажа, но их разделить невозможно,
на верхнем: Мария, младенец Христос, Иосиф,
волхвы, пастухи, овцы, коровы, ослик,
все ждут продолжения чуда,
но вот что случается после:
на нижнем царь Ирод убивает невинных младенцев,
ему сносит голову саблей вездесущая смерть,
сюжет повторяется снова и снова —
куда ж мне от этого деться,
ведь я лишь бродячий актер,
и мой дом — этот ящик сосновый,
здесь он — вертеп, в Кракове — шопка
в Минске — батлейка, а в Киеве — снова вертеп,
и пусть куклы мои — дешёвка,
кровь не вино, а хлеб — это просто хлеб,
я иду по дымящей земле из города в город,
ящик гремит костями, да и сам я похож на дым,
пусть меня самого уже не останется скоро,
но под крышей сверкает звезда,
и не меркнет свет этой звезды.
 
ARBOR MUNDI
 
Помнишь дерево на перевале,
как сидели в тени у корней,
пили чай,
говорили о том, что вернёмся,
что всё не напрасно,
и не случайно,
помнишь, дерево на перевале
в лентах синих и белых, жёлтых и красных,
у нас еще оставались желания,
и мы белые рубахи рвали,
мы бинты снимали,
повязывали на ветви
листья из собственной крови,
смотрели, как змея исчезает в корнях,
слушали пение птиц в глубине кроны,
помнишь дерево на перевале,
что однажды стало дорогой,
ведущей до самого дома,
и дорога была живая,
помнишь дерево на перевале,
как листья его пылали,
ослепительно так пылали,
что другой свет казался тенью,
мы тогда все забыли, мы стали пылью,
и теперь не узнаем этих мест,
но придумаем дерево на перевале,
там, где чернеет крест.
Rado Laukar OÜ Solutions