19 апреля 2024  15:03 Добро пожаловать к нам на сайт!

Русскоязычная Вселенная

выпуск № 17 от 15 января 2022 года

Русскоязычный Израиль

 

Ефим Гаммер

 

Ефим Аронович Гаммер – член правления международного союза писателей Иерусалима, главный редактор литературного радиожурнала «Вечерний калейдоскоп» – радио «Голос Израиля» - «РЭКА», член редколлегии израильских и российских журналов «Литературный Иерусалим», «ИСРАГЕО», «Приокские зори». Член израильских и международных Союзов писателей, журналистов, художников – обладатель Гран При и 13 медалей международных выставок в США, Франции, Австралии. Живет в Иерусалиме. Родился 16 апреля 1945 года в Оренбурге (Россия), закончил отделение журналистики ЛГУ в Риге, автор 25 книг стихов, прозы, очерков, эссе, лауреат ряда международных премий по литературе, журналистике и изобразительному искусству. Среди них – Бунинская, серебряная медаль, Москва, 2008, «Добрая лира», Санкт-Петербург, 2007, «Золотое перо Руси», золотой знак, Москва, 2005 и золотая медаль на постаменте, 2010, «Петербург. Возрождение мечты, 2003». В 2012 году стал лауреатом (золотая медаль) 3-го Международного конкурса имени Сергея Михалкова на лучшее художественное произведение для подростков и дипломантом 4-го международного конкурса имени Алексея Толстого. 2015 год – дипломант Германского международного конкурса «Лучшая книга года». Диплома удостоена документальная повесть «В прицеле – свастика», выпущенная в свет рижским издательством «Лиесма» в далеком 1974 году. Выходит, не только рукописи не горят, но и некоторые старые книги. Печатается в журналах России, США, Израиля, Германии, Франции, Бельгии, Канады, Латвии, Дании, Финляндии, Украины «Литературный Иерусалим», «Арион», «Нева», «Дружба народов», «Кольцо А», «Белый ворон», «Новый журнал», «Встречи», «Побережье», «Слово\Word», «Русская мысль», «Литературная газета», «Российский писатель», «Вестник Европы», «Время и место», «Стрелец», «Венский литератор», «LiteraruS – Литературное слово», «Эмигрантская лира», «Дети Ра», «Урал», «Человек на Земле»», «Сибирские огни», «Сура», «Приокские зори», «Гостиная», «Плавучий мост», «Подъем», «Квадрига Аполлона», «День и ночь», «Север», «Литературные кубики», «Дон», «Ковчег», «Настоящее время», «Новый берег», «Дерибасовская – Ришельевская», «Мория», «Наша Канада», «Новая реальность», «Под небом единым», «Меценат и мир», «Дальний Восток», «Экумена», «Наше поколение», «Белый ворон», «Русское литературное эхо», «Новый свет», «Флорида», «Студия», «Кругозор» и т.д.

Материал подготовлен Редактором Алексеем Рацевичем

 

ВИЗУАЛЬНОЕ ОТРАЖЕНИЕ СЛОВА №13

 

– Эх-ах!

– Та-ра-рах!

– Мы покажем скок и мах!

– Все сегодня для души.

– Спляшем, братцы?

– Да!

– Пляши!

 

***

 

– Эх-ах!

– Та-ра-рах!

– Ходит солнце в облаках.

– Дуриком таращит око.

– Эй! пройдись, браток, с прискоком,

чтоб стекла вон из окон!

– Крепче, крепче топочи,

чтоб тряслось все до ночи!

 

***

 

– Эх-ах!

– Та-ра-рах!

– Шире круг, даешь размах!

– Не жалей, братишка, ног!

С каблучка да на мысок,

а затем-ка перемену,

с каблучка да на колено,

а с колена на каблук –

у-у-х-х!

 

***

 

– Эх-ах!

– Та-ра-рах!

– Будь бойчей, коль на ногах.

– Коль сомлел, тишком лежи,

на матерых не взыщи.

Ведь они и черту даже

вынут душу, если в раже.

Ведь они для куража –

о-хо-хо! И – вон душа!

 

***

 

– Эх-ах!

– Та-ра-рах!

– Ходит солнце в облаках…

 

                                                                                

                     

                    ЗДЕСЬ - МОСКВА, А ТАМ - ЕВРОПА

                                           рассказ

 

Москва. Год 1972. Метро.

Мы с Гришей вышли на станции Калининская и пешочком, как скороходы, топ-топ по Калининскому к Арбатской. Не доходя, свернули направо, кинули настороженный взгляд в сторону Калашного переулка, где таилось притягательное для евреев Советского Союза Голландское посольство, и - вдоль металлического забора с распростертой на фанерном щите “Правдой” - шасть-шасть во двор Дома журналистов, к ожидающим нас девушкам.

- Привет! Вот и мы.

- Гриша, а нас пропустят? – спросила Катенька.

- С нами - всегда!

Я предъявил “вышибале-швейцару” членский билет Союза журналистов СССР № 61595, выданный  в Риге меньше недели назад.

Он  кивнул, выражая “узнавание”.

Пройдя через фойе и кафе-буфет, мы вошли в ресторан. Оценили обстановку - “тесно, но до отказа не забито”. С прибалтийской сноровкой завсегдатаев фирменных питейных заведений выловили у окна свободный столик. Поспешили к нему. В кильватере за нами пристроился круглолиций конкурент, явно приезжий - журналистский значок на лацкане пиджака, не обмятого, еще с магазинной вешалки, сегодня, по всей вероятности, и купленного где-нибудь в Мосторге, нейлоновая рубашка, галстук в крапочку.

- Я вас не стесню?

С  внешним беспокойством, но, по сути, бесцеремонно, он потянул к себе стул, пятый, сбоку от нас, и  угнездился на нем, недовольно бормоча что-то под нос. Скорее всего, его мысли были заняты тем, что настоящим работником умственного труда является он, пришедший в Дом журналистов с опознавательным прямоугольником на груди, а не эти голоногие стрекозули.

Грудь наших  спутниц  и впрямь не высвечивала золотым пером с серпом и молотом. Но она интересовала нас в совершенно ином смысле.

Бормотание провинциала, вошедшего занозой в тесное содружество людей, желающих выпить и поболтать без “третьего уха”,  раззадорило Гришу.

- Девушки, значит так... - пришпорил он свою скороговорку. - На первое, обмываем нашу книжку. И пусть издательские сроки рассчитаны на бессмертие авторов, однако... 

- Пьем  сегодня, - подсказала Ниночка, подруга Гришиной Катеньки.

- Точно! - согласился Гриша. - Но это на первое.

- А на второе?

- И на второе имеется, что обмыть. Известинские корочки.

- Удостоили?

Гриша распахнул на ладони, обложкой с золотыми буковками наружу, синенькую книжку Латвийского корпункта “Известий”. Внутри, на развороте, надпись: “Пропуск №137. Тов. “Известия” имеет право посещать концерты, спортивные соревнования, различные мероприятия”. Ни фамилии, ни фотки, ни надписи “внештатный корреспондент”. Документ - вездеход.

Произведенным впечатлением Гриша был доволен. Он незаметно подмигнул мне - мол, знай наших! 

Я знал его превосходно. С детства. Как ни крути, двоюродный брат! Родился он в Одессе, под бомбами, 25 июня 1941 года. Младенческие годы провел в эвакуации - на Урале,  в Чкалове-Оренбурге, где весной сорок пятого появился на свет я. В шестилетнем возрасте осиротел. Его мама, родная сестра моей, умерла в 1947-ом, в Риге, не дожив  до 24-ти. И оставила его с новорожденным Ленечкой на попечение мужа, сестер, родителей. Выводить же его в люди вызвалась бабушка - Ида Вербовская.. Она и отправила Гришеньку в первый класс - за пятерками, разумеется. Потом - в пионеры. Дальше - больше. Завод. Вечерняя школа. Аттестат зрелости. Армия - 1 гвардейская танковая дивизия, в которой впоследствии служил и я. Рижский политехнический институт. Рижская филармония, где он - нет, не подумайте лишнего! - не пел, не танцевал, не декламировал, а работал инженером-электриком. Это позволяло внештатному корреспонденту  беспрепятственно встречаться на репетициях с маститыми гастролерами, от столичных до иностранных, типа Дина Рида и Карела Гота, и поставлять оперативную информацию газетам, иногда и московским. Отсюда - известинские корочки. 

Гришу я знал превосходно. Но знал и провинциальных журналистов. Многие из них, входя в московский Дом журналистов, лелеют думку заветную: познакомиться со знаменитостями, дабы козырнуть “дружбаном” в глухом углу и, при везухе, тиснуть столбец-другой в центральном издании, на зависть друзьям и коллегам.

Выискивая место в ресторане или под лестницей, в пивбаре, районно-областной газетчик превращает себя в этакого физиономиста - интуитивно определяет по штампованным рожам комсомольско-партийных разбойников пера самую мордастую, самую полновластную. Зачастую он ошибается в исканиях и попадает, в лучшем случае, на какого-нибудь затрапезного сотрудника музея революции или завхоза типографии, которые - в словоохотливости им не откажешь! - будут пересказывать свежие сплетни, подвешивая к ним либо Аджубея, либо Лапина, для солидности.

Наш сосед по столику, судя по облику и настырности, был именно из таких, из желающих засветиться на столичном небосклоне.  Он ерзал на стуле, вылавливая момент, когда следует вклиниться в разговор.

Выловил и вклинился.

- А что пить будем, мужики?

- Модно - “Наполеон”, но “Столичная” полезнее. Проверено - “мин нет!”, - отозвался Гриша.

- Мне - что полезнее, земеля.

- Сам и закажешь

Гриша подозвал официантку.

 - Примите заказ.

- Слушаю...

- Поджарочку, значит, вашу - фирменную. А пока сготовите... Закусочку для аппетита. К ней бутылочку беленькой. Что еще? - обратился  к нашим подругам. - Кофе? Конечно, кофе. Кофейничек. И… ну да... с тортиком.

- А мне, - поспешил сосед, чтобы официантка не упорхнула. - Мне рюмашку, будьте добры. Сто грамм, - конфузливо показал согнутыми пальцами - сколько наливать. - Пиво... Есть у вас жигулевское? Ах, есть и чешское! Тогда... Нет, лучше жигулевское... свое - карман не тянет. Сосисочек порцию. И что еще? Еще... рюмашку. Теперь уже “Наполеона”.  На пробу. Кутузов трахнул его под Москвой. А я... я - под кофе. Или... Нет, лучше... под чай. У меня все... 

- Заказ принят.

Через несколько минут мы уже чокались с нашим соседом и фамильярно называли его “дядей Гиляем”, под дореволюционного корифея репортерского цеха Гиляровского, чтобы потрафить его самолюбию.

- Вы... московские... оторваны... от глубинки... - “дядя Гиляй”, настроенный “пробиться”, прощупывал почву. - Мы вам можем подкинуть такой материал!.. Тематика - пальчики оближешь!.. Героические почины!..

- Стахановы вышли из моды, - пресекла Катенька его поползновения.

- Сейчас на экраны просятся... - замялась Ниночка.

- Те, кто идет на грозу, дядя Гиляй, - подсказал я, вступая в игру полупридурков.

- Вот-вот! - оживился сосед. - А что делается у нас на ниве пытливой мысли? Вы и не представляете.

- Не по мозгам нам, - согласился Гриша.

- Представьте себе, перед вами стоит...

- Нет-нет! Увольте! - заволновались наши спутницы.

Но “дядя Гиляй” увлекся,  весь “ушел” к Грише с “известинскими корочками”. По моей прикидке, он уже просто-напросто был не способен всерьез воспринимать девочек, которым еще предстоит усвоить, что не все, что стоит, - член.

- Представьте себе, перед вами стоит столб высоковольтной линии передачи. А под ним. Что под ним, спрашивается?

Гриша рискнул с догадкой:

- Такая же кутерьма, как под кустами, дядя Гиляй. Шумел камыш, деревья гнулись. Всю ночь гуляли до утра.

- А вот и неправда ваша! Под столбом корзина. Для чего? Для гуано.

- Чего-чего? - Катенька округлила глаза, сейчас грохнется в обморок.

- Девушки, закройте уши! - попросил сосед.                                                           

Наши подружки, сморщив как по команде носики, заткнули пальчиками уши и капризно надули губки - актрисы!..

- Гуано по-испански - научное слово! Созвучное с русским, правда, не очень научным. Но говно есть говно - из песни слова не выкинешь. Даже культурный фельдмаршал Кутузов в фильме “Война и мир” - помните? - не удержался и сказал о французах: “Хотели Москву, а получили говно!” - продолжал представитель сельских рационализаторв. - Итак, возвращаемся к нашим баранам. Что мы имеем? А имеем мы фекалии или удобрения.. А если говорить попроще... Птички, соображаете, какают там наверху. Их недержание желудка, выясняется, на вес золота. Это - за границей их гуано на вес золота, говорю для уточнения. А у нас? Догадываетесь? У нас хоть кучу навали этого гуано - по-испански, примут за говно - по-русски, плюнут сверху и разотрут. Получается, птички фекалят, извиняюсь, какают,   всякой пользы для народного хозяйства. Не лучше ли собрать их говно в корзину и продать под видом гуано за кордон, в ту же Америку, Англию, Францию, а?    

Гриша задумчиво посмотрел на “дядю Гиляя”. И с той же задумчивостью произнес:

- Хотел бы и я так фекалить - на вес золота.

- Цены бы тебе не было, Гришуля! - расхохоталась, чуть под стол не сползла, Катенька.

- Да уж... - смущенно махнул рукой Гриша, и ну разливать - разливать, лишь бы  не давиться от смеха.

Раздосадованный “дядя Гиляй” намекнул брату моему, очкарику: не найдется ли в известинской братии кто другой, потолковей, кому  “по мозгам” окажется предложение. Гриша намек уловил. И стал по доброте человеческой отыскивать взглядом “кого другого”, потолковее. Разглядел в дальнем углу узнаваемого по габаритам и количеству блюд Бовина,  хотел было переадресовать к нему настырного мужичка. Но тот уже отвлекся от великих мыслей по переплавке птичьих фекалий в заморское золото. Его заинтересовала длинная очередь за окном, на противоположной стороне Калашного переулка. Не постигал мужик: там, за широким окном, Голландское посольство. А люди на тротуаре - евреи, его соотечественники, мечтающие ими не быть.

- Что дают? - спросил он.

Измученному наставлениями жены, тещи, дочки, ему везде мерещились дефицитные товары, которыми, по наводке командировочных, полнилась Москва.

- Визы дают, дядя, - сказал Гриша.

- Какие визы?

- На выезд в Израиль.

- По туристической?

- На постоянку.

- Как так?

- А вот так!

- Что же им тут не хватает?

- Здесь – Москва, а там – Европа.

- Причем здесь Европа? Глядите, одеты как баре. И в джинсах. За сто двадцать рубчиков.

- Там джинсы -  рабочая одежда!

- Ну да?

- Да, дядя Гиляй.

- Устроились. Всюду им родина. Евреи...

- По паспорту.

- Бывают и другие?

- Бывают и по вере.

- А-а... Вон тот, - сосед показал пальцем в окно, на бухарца в расписном халате с белым платком на пояснице. - Тот в тюбетейке... По паспорту? 

- В паспорт ему не заглядывал, дядя Хиляй, - Гриша специально, для девушек наших, для меня, что ли, переименовал надоедливого соседа на джазовый манер - “Хиляй” - “сматывайся отсюда!” 

- А эта? В русской шали? Мордашка - Марья-кудесница. Тоже - по паспорту?

- Эта?.. Эта скорее по вере. Есть такая деревня в России. Ильинка называется. Так там, еще с Петровских времен, все они, русские по паспорту, исповедуют иудаизм. Следовательно,  по вере все они - евреи...

- Как так? Нация и по вере?

- А вот так, когда не заглядывают в их паспорт.

- Выходит, по паспорту одно, а по нации другое?

- Не по мозгам, но выходит.

- Я бы этих... русских... стрелял в первую очередь. Мы пол-Европы своими костями устелили, чтобы наших на чужбину не угоняли, а они...  Они сами волокутся на чужбину, будто мать им не мать, а мачеха.

- По их вере не на чужбину. По их вере, на Святую Землю. А Святая Земля, по их вере...

- Постой! Не знаю лишнего о вере. И знать не хочу! Но что знаю, то и доложу... тайн от народа не держим! Получается... Мы тут из окна, получается, наблюдаем за движением... нет, не очереди, а пятой колонны. Так ведь?  - “дядя Гиляй” облизнул покрывшиеся коростой губы.

- Какая колонна?

- Э-э, не скажи, земеля! Едут к ним. А секреты вывозят - чьи? Библейские?  Наши!                                      

- О переплавке птичьих фекалий в золото?

-  Есть и другие. Даяну все сгодится, лишь бы от нас урвать кусок пожирнее. Помните? - “а сало русское едят!”

Эту басню заставляли нас учить в школе. Наизусть. До полного изнеможения детских извилин.

Мы ее учили и балдели от невежества сочинителя. Хоть кричи во всю мощь легких: “Евреи сало не едят! Ни русское! Ни американское! Ни китайское! Ни-ка-ко-е! И ни-ко-гда! Иначе они не евреи!” Но кому кричать? И когда? Кругом - “вредители в белых халатах” и “космополиты - критики российской словесности”.

В Доме журналистов тоже кричать неохота. И я втихую поспешил к Грише на выручку.

- У меня тост!

- Публика замерла в ожидании, - подхватила Катенька.

- Меняем пластинку! Пьем за Сильву! У нее уже - приземление, - я отвернул рукав пиджака. - Верняк! Приземление!

- Пьем!

- А кто она, Сильва ваша? - настороженно, боясь подвоха, спросил “дядя Гиляй”. - И что за приземление?

 Гриша брякнул, не подумав.

- Сильва? Пора знать, друг ситный! Газеты читаешь или только пишешь в них?

- А что?

- Она из отряда Терешковой.

- Женщин - космонавтов? Отчего же! Помню. Была такая заметка. Прошла по белому ТАССу, не для печати.  “Отряд Вали Терешковой”.

- В точку! 

- Погоди.  Но там без имен.

- Кому без имен, а кому и с именами. - Гриша щелкнул по костяшкам ударного кулака известинской книжицей. - Читай в завтрашнем номере. Под рубрикой - “Возвращение с победой на земли обетованные”.

 - Приземление?

 - Для вас заодно и взлет, дядя Хиляй. А для нас... для нас  - повод.

 -  От винта! - выдал я и поднял рюмку.

И мы выпили, все вместе, за Сильву, мою старшую сестру Сильву Аронес, никакую не космонавтку, а обыкновенную репатриантку, только что прилетевшую с мужем Майрумом и детьми Ариком и Симоной в Израиль...     

После этого выпили еще и еще.

Ближе к ночи мы с трудом подняли себя из-за стола и, пошатываясь, вышли из Дома журналистов на отрезвляющий воздух. Неоновая Москва, торопливо семенящая с портфелями и сумками к семейному очагу,  встретила нас искусственным светом фальшивых по своей сути реклам. “Летайте самолетами Аэрофлота” - как будто в Советском Союзе можно летать на Боингах. Либо  “Храните деньги в сберегательной кассе” - а где, прикажете, еще их хранить? На счетах иностранных банков?

Фальшивость, вероятно, заразительна. С ярких реклам  передалась она по пьянке Грише. И без того лишенный абсолютного музыкального слуха, он фальшиво затянул - “А я иду - шагаю по Москве...”     

- Не трави душу, - вздохнула Ниночка. - Экая невидаль, Москва. Пройтись бы по Парижу!..

На меня нашло.      

- Я хотел бы жить и умереть в Париже, если б не было такой земли - Москва, а в ней ОВИРА, - засмеялся я, перефразировав Маяковского.

- Эх  вы, ребята! У вас такие возможности! - мечтательно сказала Катенька. - Нам бы ваш паспорт-вездеход, и - в ОВИР! А вы? Побойтесь Маяковского! Что вы вытаскиваете из штанин - “дубликатом бесценного груза”? Визу? Или серпастый-молоткастый?

Гриша тут же отмочил:

- Наш - обрезанный. Мы живем, Катенька, без дубликатов. А с чем живем, то и вытаскиваем.

- Попридержи это пока при себе.

- До какой поры?

- Пока не решим, куда поедем.

- Ко мне, - предложила Ниночка.

Москва заговорщицки подмигнула нам зеленым огоньком  такси. Девушка подняла руку, тормозя “Волгу”.

  • - Свободно, шеф?
  • - Куда едем? -
  • - Ко мне, - сказала Ниночка,  и назвала адрес...

 

 

 

КАК ЗВУЧИТ «СТИХОДЖАЗ»?

(о книге стихов Ефима Гаммера, выпущенной в свет издательством «СТИХИ»)

 

…таинственна старая Рига: город предельного пространства, стянутого к различным местам, рождающим ассоциации:

В Старой Риге, возле синагоги,

наплывает детских мыслей дым.

 Здесь сбивал я о булыжник ноги —

босиком бежал в Иерусалим.

Не сбежать до времени из детства,

приведут дороги в новый дым.

Замкнут детством? Никуда не деться,

и теперь, как встарь, — в Иерусалим.

 «Стиходжаз» - называется новая книга стихов Ефима Гаммера; стиходжаз разливается различными мелодиями, взрываясь синкопами, мускульно сжимая строки, и…словно волшебная бабочка блика, означенная на условном саксофоне, взлетает, становясь реальностью – ибо поэзия всегда работает с субстанциями столь зыбкими…почти невозможными.

Одна из миссий её – выражение невыразимого.

Я люблю простую нашу жизнь,

миражи изменчивого мира,

хитроумность неискусной лжи,

лотерейный дух чумного пира,

вседозволенность свободного пера,

притягательность неведомого быта,

Дон Кихота и Багдадского вора,

Клеопатру и Семирамиду.

Я люблю простую нашу жизнь,

С Львом Толстым, Хемингуэем, Прустом.

Скину гири. На межи — во ржи

пусть стоят, чтоб не было там пусто.

Есть высокая простота: именно о ней повествует и поёт стихотворение; есть видимость простоты, скрывающая нечто очень сложное, корневое, хребтовое; и, декларируя пристрастие к простоте, Гаммер тотчас вычерчивает вовсе не простые линии, протянутые в вечность…

 Стих поэта скульптурен: он использует твёрдые материалы яви, сложно поддающиеся обработки.

Стих, отчасти пунктирен: в своеобразных разрывах вспыхивают новые и новые огни; и ткётся собственная реальность поэта – столь же неповторимая, сколь и яркая.

 Стих Гаммера ажурен – и напоён воздухом духа:

И там, и здесь,

в пространстве немоты,

где метрономы

тормознули время, —

ни воздуха,

ни хлеба, ни воды,

 а люди безъязыки,

эхо немо.

Не оглянуться,

не шагнуть вперёд,

не раздвоиться,

не родиться снова.

Да кто же я?

Представьте, я — народ.

И что мне зрелища,

когда в начале — слово?

Изначальность слова проведена чистотою дыхания мелодии, и собственная принадлежность к народу дана на онтологическом порыве подлинного осознания себя.

Тематическая амплитуда Гаммера велика: и стихотворение, трактующее пространство, где обитает душа, своеобразно перекликается с подмосковным видом, купаемом в дожде конкретным моментом.

Гаммер фиксирует момент точно: всякий момент, ставший стихотворением; и точность эта дополнительно свидетельствует в пользу подлинности дара.

 В цикле «Освобождение» поэт выступает как метафизик, осмысливая через образный строй коренные понятия яви, и – запредельности.

 «Стиходжаз» крепко звучит: сильно, ясно: гирляндами смыслов, словесным огнём, и мерой гармонии, которая, должна осветлять пространство…

 

Александр БАЛТИН

Член Союза писателей Москвы, автор 84 книг (включая собрание сочинений в 5 томах), свыше 2000 публикаций в более чем 100 изданиях России, Украины, Беларуси, Казахстана, Италии, Польши, Словакии, Израиля, Эстонии, США. Лауреат международных поэтических конкурсов, стихи переведены на итальянский и польский языки.

Редактор отдела поэзии журнала «Северо-Муйские огни».

 

 

 

Rado Laukar OÜ Solutions