19 мая 2024  08:29 Добро пожаловать к нам на сайт!

Русскоязычная Вселенная 

выпуск № 18 от 15 апреля 2022 года

 Россия

 

Александр Александров

Посылка

 

                                                     Незабвенной памяти матери моей

                                                                  Анне Михайловне

                                                           и отцу  Григорию Александровичу.

 

   Оттрещали крещенские морозы, отплясали по деревенским улицам вьюжные метели, тихо и как-то торжественно вступила в свои права Масленица.

По вечерам за околицей, в разных концах деревни Каськи, вспыхивали праздничные костры, вокруг которых собирались старые и малые.

Парни-подростки, показывая перед девчатами свою молодецкую удаль, поочередно перепрыгивали через костёр, а те визжали, смеялись, хлопали в ладоши, еще больше подзадоривали своих будущих женихов.

Праздник в разгаре, и вот уже на хуторе послышалась всем знакомая мелодия песни «Шумел камыш»… На время люди забыли про свои ежедневные заботы, отдаваясь весёлому настроению. Все жили в ожидании чего-то нового и пока непонятного, поэтому радовались не только наступившему празднику, но и предстоящей весне, которая была уже не за горами. Но природа от зимней спячки пробуждалась медленно. По ночам мороз продолжал разрисовывать сказочными узорами стекла оконных рам, словно хотел оставить о себе добрую память. Под полозьями саней припозднившейся возницы было слышно, как с надрывом ломаются ледяные корочки, прихваченный лёгким морозцем. Кошки на своих шумных свадебных гульбищах всю ночь напролёт не переставали носиться по чердакам и до самого утра, в диком неистовстве вольной кашачьей жизни, распевали свои мелодии, не давая хозяевам спать. Днём, когда начинало пригревать солнце, и с крыш робко срывалась первая капель, радовались все. Даже вездесущие воробушки, порхая и чирикая, купаясь в солнечном пруду, старательно стряхивали со своих сероватых перышек залежалую зимнюю пыль.

                                                            ***                                                           

Волков развелось много. Они безнаказанно, почти каждую ночь делали набеги на колхозные фермы, или забирались в чьи-нибудь плохо закрытые сараи, уничтожая последнюю живность.

«Обнаглели совсем окаянные, никакой управы на них нет», — ворочаясь с боку на бок, перед сном думала Нюрка.

За ночь она раза два слезала с печи, набрасывала на плечи рваную фуфайку и в исподнем белье выходила на улицу к спящей во дворе скотине. Стоя на крыльце и наслаждаясь окружающим безмолвием, шептала: «Тишина-то какая, и весной уже припахивает».

И то ли от предстоящего весеннего ощущения, то ли от того, что по слухам скоро кончится эта проклятущая война, а может, от осознания в лучшее, к ней незаметно подступала душевная умиротворённость.

В сарае было тихо, и только из глубины доносились редкие вздохи коровы да тихий гогот сонной гусыни.

«Слава богу- время потихоньку близится к теплу».

Чутко прислушиваясь к ночной безмятежности, Нюрка смотрела, как тополиные ветки со свисающими на них ледяными хрусталиками, словно переговариваясь между собой, тихо раскачивались от лёгкого дунавения ветра, наполняли ночное пространство легким серебряным перезвоном. Луна, плывущая по бесконечному небосводу, освещая притихшую, безмолвную деревню. Редкие снежинки, осторожно, как бы опробуя на прочночть земную твердь, тихо падали на землю, покрывая её пушистым одеялом. С улицы уходить не хотелось, но холод заставил Нюрку вернуться в тёплую избу. Быстро сбросив с себя фуфайку, она забралась на печь и только успела подумать, что пора бы уже завтра из кладовой занести в избу ткацкий станок, как верная подружка темна ноченька нежно подхватила её и повела от всех житейских забот в далекую, неведомую ей страну на свидание с мужем.

                                                   ***

…Она шла босиком по бесконечным просторам заливных лугов, усыпанных цветами, а над этими переливами разноцветья сияло голубое, без единого облачка, прозрачное небо. В предчувствии скорой встречи с любимым, сердце с каждым шагом билось все сильнее и сильнее, ведь где-то совсем недалеко, там, за следующим поворотом, её ждёт Гришанька.

И тут Нюрка поняла, что вовсе не идет, а летит над утопающими в цветах лугами, которые переливаясь радужным великолепием, приглашают гостью стать частицей этого сказочного видения. Она не противилась, зная, что именно природа наделила её мудростью и долготерпением.

 Женщина вспомнила, как совсем еще молоденькой девчонкой в легком ситцевом платьишке на виду у всей деревни с замиранием сердца, шла на первое свидание туда, где с вечера до поздней ночи, хороводили на лугах парни и девчонки. С тех пор времени минуло немало, но чувство к любимому человеку не ослабело, а наоборот, с каждым годом вынужденной разлуки становилось сильнее.

Чистота любящей души, чувственное отношение к жизни — всё это помогало ей справляться с неимоверными трудностями. Вместе с детьми держаться на плаву, не забегая вперед и в то же время старалась не отставать от других. Она готова была преодолеть все жизненные препятстия, выпавшие на её женскую долю, лишь бы сейчас на короткое мгновение встретиться с любимым, обнять и сказать ему, чтобы он ни о чем не беспокоился. Дети одеты-обуты и с нетерпением ждут его скорейшего возвращения домой.

                                                    ***

Гришанька предстал перед нею неожиданно — молодой, в военной форме, опоясанный ремнем, в хромовых сапогах, ну точь-в-точь такой же, как на последней, присланной в письме фотокарточке. Он стоял и улыбался, его улыбка говорила: «Потерпи, милая, еще чуток, я понимаю, как тебе трудно, но время уже работает на нас, война скоро кончится».

Разговаривая с любимым, Нюрка только сейчас, обратила внимание, что стоит перед мужем в залатанной и перелатонной посконной исподнице.

«Да что это я юбку-то не надела, ту, которую специально берегу к приезду мужа? Теперь он наверняка поймет, что живется мне с детьми нелегко».

Но  солдат, продолжал улыбаться, не обращая внимания на одежду жены. Нюрка успела заметить, что на его гимнастерке медалей стало больше, чем на фотокарточке, и они на солнце так сверкают, что их блеск мешает как следует рассмотреть лицо любимого. У женщине перехватило дыхание, и все заранее приготовленные слова вдруг куда-то исчезли. Протягивая руки, она пыталась сказать ему что-то самое главное, обнять, но никак не могла дотянуться, а несказанные слова от волнения где-то застревали глубоко внутри, и осознавая свое бессилие, Нюрка расплакалась.

Плакала безутешно, слезинки тихо скользили по её обветренным щекам и, падая на цветочные лепестки, что находились у её ног, сверкали на солнце изумрудными росинками. И кто знает, возможно, с незапамятных ещё времён от пролитых слёз женщин, которые, не теряли надежду дождаться своих любимых, растут на земле анютины глазки-цветы, олицетворяющие женскую красоту и преданность…

Гришанька стал удаляться так же неожиданно, как и появился, растворяясь в голубой дымке, оставляя любимую с надеждой на скорую встречу. Испугавшись, что теряет из вида мужа, от волнения Нюрка проснулась и, не открывая глаз, продолжала лежать без движения, находясь под впечатлением увиденного сна.

                                                           ***

Сколько прошло времени, она не знала. На стене мерно постукивали ходики. В избе было темно, пахло прохладой. Немного побаливала правая рука, видимо отлежала… Посапывая, рядом с нею крепко спали дети.

Думая, к чему бы сон, женщина не слышала, как открылась входная дверь и в избу вошла Паранюха, старшая сестра. У Нюрки было две сестры и брат Ванюшка, который воевал на фронте. Вторую сестру звали Марфушка. Все три сестры жили по соседству на одной улице и по возможности, помогали друг другу. Паранюха замужем не была, своих детей не имела, но в доме сестёр, всегда была желанной, а их дети почему-то все звали её крёстной. Нюрка, к советам старшей сестры, относилась с большим уважением и всегда к ним прислушивалась. Вот и сейчас, увидев, что хозяйка лежит ещё на печи, прямо с порога Паранюха ворчливо заметила:

— Долго что-то кирпичи протираешь, —и, не раздеваясь, принялась растапливать железную печку, стоявшую посреди избы.

 - Скотина не поина и не кормлена,- продолжала ворчать Паранюха, а она знай себе, дрыхнет, словно дел никаких нет! Не пора ли уж в избу ткацкий станок заносить? На ребятишках-то совсем одежонка поизносилась, ходят как бездомные оборванцы …

— Я ещё вчера об этом думала, — донёсся с печи голос хозяйки.

— А коли думала, чего откладывать-то! Сегодня давай занесём, весна уже на дворе, да и рубашонки ребятишкам к Пасхе справить надобно. Опять же, до наступления распутицы,-продолжала Паранюха, не мешало бы в лес за дровами разочек съездить. Дров-то, как я посмотрю, в запасе у тебя нет. Хочешь детей заморозить?

— Съездить надо бы,-опять послышался с печи Нюркин голос,- да санки, как назло, поломались.

— У Федорки всегда найдётся отговорка! Если поломались, дак что же, типерича без дров оставаться? Спроси у Гальки, Ванюшкиной жены, у них санки справные, ничего с ними не сделается, если пару раз в лес сбегаешь.

 На этом их разговор на какое-то время прервался. Немного помолчав и словно разговаривая сама с собой, с печи опять донёсся голос сестры:

— Гришаньку во сне сейчас видела, — и, не дожидаясь вопросов, подробно рассказала увиденный сон.

Паранюха была мастерицей по толкованию сновидений, и сейчас, внимательно выслушав сестру, она со всей убедительностью произнесла:

— Хороший сон, Бог даст, скоро объявится твой Гришанька.

— Ох, скорее бы, жду не дождусь, просто не верится!

— А вот это, я тебе скажу, зря, -напустив на себя строгость, ответила Паранюха.- Верить надо всегда, без веры человеку нельзя жить. Лучше поднимайся с постели, да помолись Богу, а ждать, милая, всегда трудно, особливо близкого человека.

В этот день из кладовой, что стояла неподалеку от Нюркиного дома, сестры занесли в избу огромный ткацкий станок. Сооружение было громоздкое, и оно заняло пол-избы. В свободное от других дел, сёстры поочерёдно садились за ткацкий станок и ткали из суровых коноплянных ниток холст. В их умелых руках челнок бегал туда-сюда, словно торопился к Пасхе приготовить обновку для ребятишек.

***

День уже клонился к вечеру, когда неожиданно, в жизни Нюрки произошло ещё одно важное событие. Почтальон принес извещение от Гришаньки на получение посылки.

По этому случаю Паранюха осталась ночевать у сестры, чтобы вместе с нею разделить пришедшую в дом радость.

— Не зря сон-то видела,- обрадованно воскликнула Нюрка.- Надо же, прямо в руку дал!

В эту ночь обе сестры не сомкнули до утра глаз, а утром ни свет ни заря Нюрка стала собираться за посылкой. Почта находилась в пяти километрах от Каськов, в татарском селе Бикасаз, и большую часть пути нужно было идти лесом.

— Да ты хоть дрын[1] какой-нибудь возими, когда лесом-то пойдешь, — напутствовала Паранюха сестру, — а то волков-то уж больно много нынче расплодилось. Совсем обнаглели окаянные, никого и ничего не боятся. Поговаривают, что даже днем по окрестным деревням рыскают.

Нюрка волков страсть как боялась, но сейчас навряд ли её что-то могло остановить. Она готова была пройти сквозь огонь и воду, лишь бы быстрее получить весточку от Гришаньки, а чтобы успокоить не так   сестру, как себя, сказала:

— Я лесом-то мигом прошмыгну, главное, на обратном пути их окоянных не повстречать!

К вечеру Нюрка вернулась с посылкой и, слава богу, все обошлось благополучно.

Когда же она вошла в избу, народу набежало полдеревни. Всем не так хотелось увидеть содержимое посылки, как получить возможную весточку с фронта о своих родных и близких.

                                                       ***

Осторожно, ниточка за ниточкой, словно там, внутри, находилось нечто, которое в каждую секунду может навсегда исчезнуть, Паранюха, на правах старшей сестры, не спеша, начала расшивать посылку. В избе наступила тишина, все взоры были обращены на старшую из сестёр.

Когда же из посылки было извлечено белое шёлковое платье, а затем две губные гармошки, удивлению, оханью и аханью, казалось, не будет конца. Вслед за гармошками, Паранюха извлекла ещё два платья, каждое из которых переливаясь радужными цветами заполнили всю оставщуюся часть деревенской горницы. Галька, не выдержала и начала примерять на себя первое попавшее под руку платье.

— Ой, бабоньки! —воскликнула Улька, увидев Гальку в невиданном доселе заморском наряде.

Все находившиеся в избе вдруг замолкли, словно в одночасье разом лишились дара речи, в горнице повисла завораживающая тишина. От неожиданно свалившегося внимания, Галька засмущалась и уже было начала снимать обновку, как бабы, словно по команде, все дружно заголосили:

— Да подожди ты снимать-то, дай хоть еще чуток на тебя полюбоваться!

— Ай да баская[2] же ты, Галька! — не скрывая своего восхищения, воскликнула шаброва* Зойка. 

— Красотището-то какая! Словно на картинке, впору в рамку, и на стенку тебя вешать, восхищались женщины, невольно учавствовавшие в импровезированном показе мод.

- А сшито-то, вы только, бабы, гляньте, будто портной специально для неё шил! Они разглядывали Гальку со всех сторон, словно впервые её видели, а некоторые не выдержав, подходили, ощупывали материю, проверяли на прочность, восторгались тем, как обновка хорошо подогнана в талии и, убедившись в хорошей работе портного, возвращались на своё место.

— Вот только хвост непонятно для чего, — заметила Улька. — Прямо по всей избе волочится, вы только гляньте-ка, бабы!

И тут, словно впервые увидев «хвост», все ахнули: интересно, куды только их бабы ходили в таком наряде?

— Вот и попробуйте, бабоньки, в этом платье в огороде картошку копать,- опять выступила Улька. - Как пить дать, вся деревня с хохоту помрёт, сбегутся на тебя смотреть как на сумасшедшую! Снимай, Галька, не конфузь себя, а то и вправду засмеют, скажут, куды это она вырядилась, да ещё с таким хвостом, как у  павлина! Такая птица, где-то на краю света живёт, так вот у неё хвост точно такой же, как у этого платья,-объяснила бабам всезнающая Улька.

- Надо же, хвос-то, хвос-то какой длиннющий! Позорище, а не платье!

- Бабы, как одна присоединились к мнению Ульки и все, словно сговорившись, стали охаивая обновку, которой минутой назад восхищались.

— Хотелось бы глянуть на портного, который выдумал сшить такое позорное платье? Да вы только, бабоньки, гляньте, хвост-то прямо по полу волочится! Надо ж срамота-то, срамота-то какая!-больше других продолжала возмущаться Улька.

И тут у порога послышался чей-то предупреждающий голос:

— Снимай, Галька, поскорее, а то, не дай-то бог, Симка - бригадир явится, да увидит тебя в таком наряде, заикой сделается, последнего мужичка лишимся. И поддержав кем-то брошенную фразу «скорее снимай», шаброва Зойка уточнила:

— Как пить дать заикой сделается, кто тогда на работу нас наряжать будет? Твой дом, Галька, бригадир целый год стороной будет обходить, без трудодней останешся.

— Да-а-а, во двор в таком наряде уже не выйдешь, — подытожила Зойка, — всех курей перепугаешь, и нестись перестанут, а твой петух, Нюрка, вовсе окочурится от разрыва сердца.

 — Как же, жди, окочурится! - набросилась Улька на Зойку.- Быстрее ты окочуришся, когда сверху долбанёт он тебя по темени. Откудова в нем столько злости, ну впрямь настоящий хфашист! Когда только ты, Нюрка, голову ему отрубишь? Он ведь зверюга, всей деревни не даёт проходу, у него взгляд-то бандийский, как у Махно. Анчихрист, да и только, по-другому не скажешь! Соберёт в узел свои буркалы[3] и бросается на людей!

Всё это время молчавшая Марфушка-Нюркина вторая сестра-обращаясь к Ульке, удивлённо, с интересом в голосе, произнесла:

Надо ж, для петуха, из головы выкопать такое имя?!

- Какое имя? - переспросила Улька.

- Махно, аль забыла?  Слово-то уж больно закомурное*, с трезву и не выговоришь!

- Темнота - это я для сравнению сказала, а Махно, правая рука Хитлера, с кем чичас, будь он неладен, наши мужики воюют, защищая наши Каськи от проклятущего супостата!

- Ох и головастая ты, Улька, всё-то на свете знаешь, на все вопросы ответы имеются, говоришь складно, словно по-писанному! - продолжала не скрывать своего восхищения Марфушка, а Улька, польщённая столь высокой оценкой, снова обратилась к Нюрке:

- И всё же хотелось бы мне знать, когда ты своему петуху голову отвернёшь?

- Да немного ему осталось озорничать,-тихо, словно сама себе, ответила хозяйка горницы.-Вот уж Гришанька с войны вернётся, тогда в чугун его и отправлю.

- Дай-то Господи, скорее бы Гришанька пришёл!-перекрестилась перед образами Улька.

- Мне и самой этот озорник уже надоел, - продолжала Нюрка. - Только и выслушиваешь из-за него всякие неприятности. Не далее, как третьего дня на Шамейку-татарина из соседней деревни Гельмановки, набросился.

Старик в нашу деревню пришёл лапти продавать, а петух, чуть было его не заклевал. Взлетел, паршивец, бабаю[4]* на самую маковку и долбит! Пришлось уже самой в эту драку встревать и его, негодника, стаскивать с головы Шамейки. Бабай с перепугу еле пришёл в себя, а когда очнулся, начал на меня кричать: «Ай да шайтан* твоя петух, ну сущий шайтан! Мая лаптя чуть не отобрал, ай да шайтан! Мне дорога не даёт шагать, башка моя клюёт - сабсем нехороший петух, скорей секир**- башка ему надо!»

И что вы думаете бабоньки, заклевал бы старикашку, ей богу, заклевал, не будь на голове бабая тюбетейки, да и я не окажись рядом. Жалко стало бабая, пришёл по делам, а тут на тебе-петух на него набросился.

- Знама бы заклевал, - опять встряла Улька, как пить дать заклевал, анчихрист проклятый! Главное же, он, паразит, наровит клюнуть не только по башке, но и ниже спины в самое мягкое место!

В избе все рассмеялись.

- Ну чё ржёте?! - возмутилась Ульяна.- Почему из-за какого-то петуха моя задница раньше положеного срока должна терять товарный вид?!

- А когда успокоилась, вдруг, сделала неожиданный вывод: -  Может, он оттого и злющий, бабоньки, что курицы ему не дают?

В избе снова раздался хохот, и после этого кем-то начатая петушиная разборка разрядилась сама по себе.

Паранюха продолжала медленно распечатовать посылку, а Нюрка с нетерпением ждала, когда сестра из какого-ниюудь потаённого посылочного закутка вынет заветный треугольничек и, конечно, от радости заставит её у всех навиду сплясать.

«Ну и что ж, спляшу, - подумала Нюрка.- Лишь бы скорее  увидеть в руках сестры долгожданную весточку от любимого».

                                                     ***

Женщины продолжали рассматривать присланные наряды, поочерёдно примеряя на себя каждое из платьев, а затем, со свойственной им стыдливостью, сбрасывали с себя непонятную для них чуждую одежду, и снова переодевались в свои видавшие виды юбчёнки, в которых чувствовали себя гораздо привычнее. Это была их родная повседневная одежда, до последней нитки пропитанная навозом, потом, не один раз штопанная и проверенная на прочность изнурительным не человеческим трудом.

Наконец, с платьями, что были вынуты из посылки, более-менее разобрались. Каждую вещь потрогали на ощупь, не один раз примерили, обнюхали, каждая из товарок высказала своё мнение, но главное ещё было впереди…

 Продолжая удивлять присуствующих, следующим заходом во внутренность посылки, Паранюха, извлекла несколько небольших и пока непонятных упаковок, которые были обёрнуты в блестящую бумагу красного цвета. Подобное в деревне, ещё никто и никогда не видовал. На каждой такой упаковке опять же было написано непонятное для всех слово: га-ле-ты.

- Надо ж, слово-то какое чудное. Га-ле-ты,- читая по слогам, словно процеживая сквозь зубы, произнесла Ульяна. - Вот, бабоньки, и гадай, что там в нутрях находится! Побыстрее бы Паранюха развернула, прям не терпится, ей-богу, не терпится, хоть бы одним глазком глянуть на эту га-ле-ти-ну, с трезву, прости меня Господи, и не выговоришь! - не унималась Ульяна.

Любопытство с каждой минутой нарастало. Всем хотелось заглянуть внутрь упаковки и узнать, что скрывается там за красочной бумагой. Но когда Паранюха начала разворачивать одну из упаковок, то за внешним слоем обёртки, показался второй более красивый, чем первый, который отливался на солнце золотистым цветом. Все, кто находился в избе, при виде такого чуда ахнули. Первая, как всегда, опомнилась Улька:

- Господи помилуй, да что же там такое может быть, если для этого золота не пожалели! Но когда, наконец, увидели содержимое пакета, скрывающееся за двухслойными упаковками, в избе, от невозможности найти объснения, все замолчали, и только муха на оконной раме, вибрируя своими крылашками, нарушала непривычную тишину деревенской горницы.

Увиденному пока никто не хотел верить, лишь  Улька, набравшись смелости, осторожно, на цыпочках подошла к краю стола, где лежал только что распечатанный пакет, и, не трогая его руками, сверху вниз заглянула внутрь. Разинув рты и устремив взгляды к столу, все ждали, что наконец скажет Улька. Она долго всматривалась в содержимое, а потом, вдруг, заголосила:

- Да что же это такое деется-то на белом свете, бабоньки! Кому не скажи-не поверят!Да и сама я в жисть бы не поверила, если сейчас своими глазами не увидела!

- Да что ты там узрела-то, балаболка, не мучай нас, говори!-нетерпеливо раздался чей-то голос у порога.

- Лепёшки! Ей-богу, бабоньки, вот вам крест!-и Улька перекрестилась перед образами.- В золотую бумагу завернуты обыкновенные лепёшки. Нет, вы только полюбуйтесь, а глянете-со смеху умрёте! Лепёшки! Да что вы рты-то пооткрывали! Не верите?! Тогда подойдите и убедитесь: что ни на есть самые настоящие лепёшки! То, что мы после выпечки в чистую тряпку заворачиваем, чтобы не черствели, а они, видети ли, золота не пожалели!

К сказанным словам подруги, что в упаковке обыкновенные лепёшки, никто не поверил, поэтому Марфа, подошла к столу, и заглянув в пакет, подтвердила:

- Ой, и правда, бабоньки, лепёшки! - Надо же,золотой бумаги не пожалели! - не смогла она скрыть своего восхищения, и больше не проронив ни слова отошла в сторону. Улька же, решив выступить в роли дигустатора, двумя пальчиками, предварительно поплевав и обтерев их о фартук, осторожно вынула из пакета лепёшку, попробовала на зубок.

- Бабоньки, они сами во рту тают их и жевать не надо! - снова заголосила Улька. Интересно, из чего же они сделаны? А запах-то, запах-то какой араматный, по всей избе так и витает. Чуете?

Слова Ульки оказались действенными. Все зашмыгали носами, стараясь уловить запах лепёшек, который и в самом деле витал по избе невидимым облачком, наполняя горницу лёгким ароматом. Давно забыв вкус хлеба, люди остро чувствовали запах заморских лепёшек.

Паранюха, прислушиваясь к бабьим разговорам, молча продолжала  ивлекать содержимое посылки. Недолюбливая болтливых людей и обращаясь к Ульке, она сердито произнесла:

- Тебе лишь бы жевать, а того не понимаешь, что эти лепёшки, может быть, присланы не для жёвывания! Не зря же они завёрнуты в золотую бумагу?! Свари чугунок картошки-вот и жуй, сколько в тебя влезет!

- Это где ж, скажи мне, я возьму целый чугунок картошки, если её осталось только на семена, - обиделась на Паранюху Улька. Хотите верьте, хотите нет, бабоньки, за день съедаю три картошины. Утом, в обед, и вечером по картошине, лишь бы только заморить червячка. А то чугунок! Ну, ты, Паранюха, и сказала же! Может, Бог даст, когда-нибудь и дождёмся такого праздника, когда за один раз можно будет целый чугунок картошки сварить, но такие денёчки, как я думаю, настанут только после окончания войны.

Люди находящиеся в избе, Ульку понимали, поскольку, у всех была та же проблема, и каждый думал, как бы дотянуть до весны, не трогая семенные збережения.

Поговорив о картофильных запасах, как-то само по себе, все снова перекючились на присланные галеты. Слово «га-ле-ты», в избе никто не произносил. Это слово было чужое, непонятное, принесённое из неведомых краёв в крестьянскую избу. Другое дело лепёшка: сытная, горячая, только что вынутая из печки, замешанная из муки, на родниковой водице с солью, осталась в памяти ещё с довоенных времён. Поэтому слово «лепёшка» как символ крестьянского достатка произносилась сейчас с особой любовью и уважением.

Но не смотря на строгое предупреждение Паранюхи, что лепёшки присланы не для «жёвывания», Марфушка, так же, как Улька, не удержалась от искушения и надкусила одну из галет.

- Ой, и правда, во рту тают,-сказала она. Похоже, из крупчатки, да на сале пекли,- сделала своё заключение Марфа, и не иначе, приготовлены на какое-нибудь заговенье. - Вот только уж больно тонюсенькие, прямо солнышко сквозь лепёшку просматривается. Куды это годиться? - и Марфа поднесла галету к глазам, глядя сквозь оконную раму на солнце. Рассмотрев заморское кулинарное изделие со всех сторон, она сделала заключение: - Хозяйка, видать, попалась шибко скупая, тесто на нормальную лепёшку пожалела, и подойдя к столу, с достоинством положила надкусанную галету обратно в упаковку.

- А ты чё молчишь? - Обратилась Галька к всезнающей Ульяне.

- Тут и так всё ясно!

- Чего тебе ясно, говори, а то стоишь, надулась, как мышь на крупу!

- Потому и молчу, что хозяйка вовсе не жадная, а икономная, - уверенно высказалась Улька. - Это, подруженьки, вам не ржаная мука пополам с лебедой, а чай крупчатка, соображать маленько надобно! Вот и прикиньте, сколько уйдёт крупчатки на толстые лепёшки, - высказалась Улька. Но немногословная Галька, не согласившись с мнением Ульяны, произнесла:

- Марфушка права и  хозяйка этих лепёшек вовсе не иканомная, а наверняка скупая, таких по жизни бывает сколько угодно.

- Правельно говоришь Галька! - послышались голоса у порога.

- А как тут не быть правельным-то, - уточнила Галька.

- У нас в Каськах что ли таких нет? - И сама же ответила: - Есть, только ещё похлеще! У некоторых зимой снега не выпросишь.

- Это кого же ты имеешь ввиду?! - глядя на Гальку, спросила Улька.

- Хотя бы тебя!

- Это чего я тебе пожалела?

- Я же сказала, снега, - улыбаясь, спокойно ответила Галька.

После небольшой спорной перепалки, в избе снова наступила тишина. Воспользовавшись этой паузой и непонятно к кому обращаясь, Галька загадочно произнесла:

- То-то и оно! И развивая свою прежнюю мысль, она философски изрекла: - У этой горе-хозяйки мужик от постоянного недоедания, наверное, давно уже шкилет - шкилетом стал, а по ночам, свою бабскую прихоть, поди, справляет справно. Дак я вам вот что скажу, бабоньки,- стерва она, да и только, а не жена!

Своим решительным выводом Галька, похоже, окончательно убедила всех присутсвующих, что заморская баба не економная, а жадная. Улька, вдохновлённая окончательном выводом своей подруги, с пресущей ей темпераментностью, выкрикнула:

- Знамо, стерва: как пить дать стерва! - и, представив мужика-шкилета, измученного жадной заморской бабой, она тяжело вздохнула, а затем отрешённо вымолвила: - Жалко беднягу, прям сердце кровью обливается, ни за что ни про что мужик пропадает…А с другой стороны, если хорошенько подумать, бабоньки, что его жалеть-то дурака! Был бы настоящим мужиком-так стукнул  кулаком по столу, или дал этой бабе- жадюги пинка под зад, и ушёл от неё!

- Куды? - спросила Галька.

- Что «куды»? - не поняв, переспросила Улька.

- Куды, я тебя спрашиваю, ушёл-то бы он?

- Что, на свете баб мало?

- Как у тебя, Улька, всё просто получается. Я тебе вот что скажу, от таких стервозных баб не так-то просто уйти! - стараясь убедить Ульку, снова высказала своё мнение Галька.- Мы ж её подноготную не знаем? Не знаем. Может, эта-самая мамзель, колдунья, вот она его к себе и присупонила*. Кормить как следует не кормит, и уйти от неё не уйдёт. Ну, сама посуди, можно такими тонкими лепёшками накормить здорового мужика?

И все, кто был в избе, за Гальку хором ответили:

- Знамо, нет!

- Вот и я про это говорю,- снова подытожила Галька.

Но Ульке так, видимо, хотелось хотя бы один раз досыта поесть картошки, что к сказанным словам Гальки, не приминула добавить:

- Ну, разве что к этим лепёшкам сварить чугунок картошки…

И как же она была права! От тяжёлой неженской работы, постоянного недоедания и голодных обмороков многие из них, мечтали о чугунке араматной, сваренной в мундире картошки, чтобы досыта наесться самим, а так же накормить своих детей. Картошка в деревне была единственной пищей, она заменяла людям хлеб, мясо, молоко, но и её, к сожалению, ближе к весне катастрофически не хватало. Все ждали тёплых весенних дней и как только сойдёт снег, можно будет снова перелопачивать свои огороды, а если повезёт, собрать хотя бы с ведро прошлогодней гнилой картошки, чтобы этим запасом продержаться с недельку. А там подрастёт крапива, и другие условно съедобные травы, которые можно употреблять в пищу.

В деревне, наверное, не было семьи, где, потихоньку, чтобы не дай-то Бог, не услышали посторонние-шопотом, среди самых близких, в минуты короткого отдыха напевали:

Когда Ленин умирал-Сталину наказывап,

Хлеба много не давай, мясо не показывай…

И не  давали и не показывали. Отбирали у крестьян всё, что можно было отобрать. О хлебе старались не говорить, а что такое мясо, люди вообще и думать давно забыли. Все понимали, что поесть досыта хлеба-мечта несбыточна, а раз так, тогда зачем об этом говорить. Если кто и держал корову, в семье её называли не иначе как кормилицей, особенно в тех семьях, у кого были дети. Но сейчас никому не хотелось думать о грустном.    

Прерванный разговор о присланных галетах, которые сразу же переименовали в лепёшки, и о мифическом мужику-шкелете, в существование которого все так поверили, возобновился.

- И всё же дурак он, что с такой бабой живёт, - продолжала настаивать на своём Улька. - Приехал бы к нам в Рассию…

Присупонил* - привязал

- Это куды ж в Рассию-то? - спросила Паранюха, не давая Ульке закончить начатую мысль.

 — А хотя бы к нам, в Каськи! Баб у нас много, сошёлся бы с какой-нибудь вдовушкой, и жил бы себе поживал.

— Да не будь ты дурой, чего мелешь-то, непутёвая! — в сердцах напустилась Паранюха на Ульку. — Так он тебе и будет нашу картошку есть.

- Если там на крупчатки стал шкилет-шкилетом, а здесь и подавно ноги протянет, особливо если с тобой сойдётся и будет три картошины в день делить на двоих.

Что тут скажешь? Доводы убедительные и Улька на Паранюху не обиделась но, чтобы хоть как-то оправдать себя, добавила:

— Ещё не хватало нам в деревне хфашистов, от одного Нюркиного петуха в пору  куды-нибудь бежать.

- Петуха тоже оставь в покое, - опять вступилась в разговор Паранюха, - просто он тебя не любит, вот и выбирает место, чтобы клюнуть побольнее.

Все рассмеялись.

— Да хватит вам спорить-то из-за всяких пустяков, — одёрнула обеих Нюрка, увидев наконец, в руках Паранюхи заветный треугольничек. Все взоры устремили на хозяйку горницы. Не торопясь, Нюрка читала в слух, повторяя каждое слово дважды. Когда она дочитала письмо до конца, стало понятно, что Гришанька скоро придёт, и разделяя с нею радость, многие стали потихонечку расходиться по домам. 

— Видимо, мавова Гришанька на войне не встречал, коль ничего не пишет…- произносили некоторые бабы, закрывая за собою дверь.

В избе остались самые близкие и по случаю такого праздника, сели за стол. Нюрка из своего тайника достала пол-литра кумышки*  обтёрла бутылку фартукоми бережно поставила её на середину стола, где, отсвечиваясь «золотом», лежала распечатанная пачка с заморскими «лепёшками».

Письмо переходило из рук в руки,  а затем, по избе полилась всем знакомая мелодия: «Вот кто-то с горочки спустился…» Бабы пели и плакали, плакали и пели, песня объединяла, она как бальзам, лечила их измученные души, вселяла надежду в лучшее завтра. Все вместе и каждая в отдельности, думали они о возвращении с фронта своих любимых, о скореёшей с ними встречи сдесь, в деревне, имя которой Каськи.

 

Кумышка* самогон.                                                                                       

[1]     Дрын —длинная деревянная палка.

[2]     Баская —красивая.  Шаброва*-соседская

[3]     Буркалы — выпуклые петушиные глаза. Закомурное*-мудрёное.

[4] ** Бабай — старик.

Материал подготовлен Редактором Алексеем Рацевичем

Rado Laukar OÜ Solutions