13 июня 2024  16:58 Добро пожаловать к нам на сайт!

Литературно-исторический альманах

Русскоязычная Вселенная выпуск № 23 

от 15 июля 2023 г.

Русскоязычные США

 

Владимир Марков

 
Владимир Марков, филолог (24 февраля 1920 — 1 января 2013). Родился в Петрограде, учился на филологическом факультет Ленинградского университета, где среди его учителей были Виктор Жирмунский и Григорий Гуковский. В 1941 году ушел добровольцем на фронт, был тяжело ранен и попал в плен. После войны, оказавшись в Западной Германии, жил и работал в Регенсбурге, опубликовал в 1948 г. первую книгу стихов, выступал также как переводчик. В 1949 г. эмигрировал в США, защитил в Калифорнийском университете диссертацию о творчестве Велимира Хлебникова, после чего в течение 33 лет преподавал, опубликовал ряд авторитетных монографий о русской поэзии XX века.
 
СТИХИ
 

Кинематограф «Хива». Год 1920-й

 

И толпа по-своему права –
Подавай ей громкие картины,
У кинематографа «Хива»
На плакатах скачут бедуины.

…Мгла пустынь, похожая на сон,
И нашивки черные пилотов,
Бравый иностранный легион
Целый день лежит у пулеметов.

Темной кровью землю обагрив,
Уползая за кусты мимозы,
Умирает благородный рифф,
Льются глицериновые слезы.

Пошлостью заезженных легенд
Веет от потертого экрана,
Над тобой сейчас висит Ташкент,
Холст заката, рваного, как рана.

И напротив, у больших дверей –
Портупей начищенные пряжки,
Бороды хивинских главарей,
Шлемы и зеленые фуражки.

Ведь эпоха гордостью детей
До краев наполнится, как соты;
Строгий вход в Иллюзион Страстей
Сторожат клинки и пулеметы.

И плакаты дела и борьбы
Утверждают право человека
Славу исторической судьбы
Уложить в одной двадцатой века.

Перечтет история сама
Все дела от Пянджа до Аракса!
Пленного высокая чалма
Склонена перед портретом Маркса.

Жителям ущелий и пустынь
Зов газет нетерпеливей моря –
Новая, гортанная латынь
Восклицает: «Побежденным – горе!»

1929

 
Кастраторы быков 
 

На протяженье множества веков
Никем еще доныне не воспеты
Суровые кастраторы быков –
Невольные бродяги и поэты.

На их одеждах густо пыль легла,
Их руки сходны с черными гужами,
Цветной мешок с тяжелыми ножами
Они хранят годами у седла.

Когда, шурша багряной шерстью, бык
Увидит покачнувшееся небо,
Он знает, что к бедру его приник
Суровый жрец неотвратимой требы.

Зола подсолнуха, как почерневший снег,
На рану ляжет пухлою тропою,
На мерный шаг к стадам и водопою
Сменяет бык весенний буйный бег.

1924

 

Нежность санкюлотов

 

Мы не знаем слова «Пощади!».
Пусть кипит кромешная работа –
Великан на светлой площади
Пробует ступени эшафота.

В горе нашем, хмурясь и дрожа,
Смертным криком надрывая голос,
Мы несем на острие ножа
Нежность, тонкую как женский волос.

Нам гробницы – стены волчьих ям,
Старых рвов зеленые трущобы.
Нежность к погибающим вождям
Обрастает черной тенью злобы.

В паутинном стынущем углу,
Не найдя кривого изголовья,
Робеспьер на каменном полу
Стонет и плюется синей кровью.

Перед устьем гибельной тропы
Он упал… Готова ли могила?
Эй вы, там, цирюльники толпы,
Не жалейте жаркого точила!

Он лежит… Виски – что серебро.
Слушай, страж, зевающий у входа:
Кандалы, пеньковое жабо
Не к лицу Защитнику народа!

Председатель тайного суда,
Разложи скорей свои бумаги!
Ведь не зря сегодня господа
Вынули упрятанные шпаги.

Нам гробницы – стены волчьих ям,
Мы – колосья темного посева.
Нежность к убиваемым вождям –
Лишь подруга алчущего Гнева.

Он идет, горит багровый рот…
Песня гнева, ты не вся пропета!
Мы не зря промыли эшафот
Рыжей кровью Толстого Капета!

1927

 

Наемник

 

Ему всех гурий, прикрепленных к раю,
Пообещал английский офицер,
Он разрядил свой ржавый револьвер,
Упал в траву и крикнул: «Умираю!».

Но сторожа неколебимых стран
Сказали: «Ранен!» – и уселись рядом,
И дрогнул под забрызганным прикладом
Сожженный поцелуями Коран.

И за стеною камеры – покой,
Наполненный обещанной наградой,
Владеет чернокрылою цикадой
Здесь гурия с накрашенной щекой.

Вода и хлеб – как магометов плов,
И он сидел, нагнувшись над едою,
Пока начальник с дымной бородою
Не произнес давно известных слов.

Толмач отрезал прямо: «Умирай...»
Он вытер губы в ожиданье чуда.
Был упомянут строчкой «ундервуда»
Он в синих списках на отправку в рай.

1929

 

Где-то падают метеориты.

 

Где-то падают метеориты.
У поэтов не хватает ни чернил, ни слов.
А вы живете спокойно и сыто
В Омске на улице Красных Орлов.

Где-то в океанах гибнут канонерки,
Многих отважных и юных нет в живых,
А вы ежемесячно ходите к примерке,
Благодетельствуя бедных портных.

И, пожалуй, вовсе не было б хуже,
Если б в вашу жизнь ворвался разлад,
Если б вас соблазнил усатый омский хорунжий
Этак лет пятнадцать назад.

Пусть бы вы его не забыли долго –
Усы, погоны, дым папирос…
Но вы не нашли такого предлога
Для тайных вздохов и мучительных слез.

1930

 

Песня матросов

 

В тени глухих пещер,
В глубоком иле,
Суровый Китченер
В коралловой могиле.

С улыбкой сгнивших скул,
В почете и награде
На сборище акул,
Как на большом параде.

Он спит, судьбу кляня –
Свою удачу…
Туда бы короля
Еще в придачу!

А небо – только тронь –
В окисленных отравах,
И пуншевый огонь
Горит в подводных травах.

Таков морской удел;
Горят растенья…
Но это – мертвых тел
Кромешное свеченье.

Для нас готовит дно
Широкие перины –
Летит веретено
Проклятой субмарины.

Приди, приди, сестра,
На наш молебен –
С полночи до утра
За нами гнался «Гебен».

И он друзей узнал,
Привет был жарок,
Послал нам адмирал
Письмо без марок.

И страшно и темно,
И дым навесом –
Германское письмо
В полтонны весом;

И едкая слеза,
Как в солеварне.
…А брат закрыл глаза
На синей Марне.

Чужой корабль нас спас,
Ходил по кругу,
Вылавливал как раз,
Что мертвую белугу.

Ждала ты жениха,
А он, на горе,
Оставил потроха
В Немецком море.

Куски собрать не вдруг,
А ты – слепая,
И цинковый сундук
Несут сипаи.

Шинелью он покрыт,
Ревут подружки,
И тяжелей копыт
Пивные кружки.

Приди, ударь, гроза,
Сверкай в тумане,
Солдатская слеза
В кривом стакане!

И мы в веселье злом
Дворцам покажем,
Что мы тройным узлом
Веревки вяжем.

1934

 

Мореходы в Устюге Великом

 

Разливайся, свет хрустальный,
Вдоль по Сухоне-реке!
Ты по улице Вздыхальной
Ходишь в шелковом платке.

Разойдись в веселой пляске!
Пусть скрипит родимый снег.
Незадаром по Аляске
Ходит русский человек!

Незадаром дальний берег
Спит, закутавшись в туман,
Господин наш Витус Беринг,
Смотрит зорко в океан.

Кто сказал, морские други,
Что померк орлиный взор
И сложил навеки руки
Наш великий командор?

И на хладном океане
Нету отдыха сердцам –
Там ревнуют индиане
Девок к нашим молодцам!

Где шумят леса оленьи –
Черноплечие леса, –
В индианском поселеньи
Вспомним синие глаза.

Видя снежную пустыню
Да вулканные огни,
Вспомним улицу Гулыню,
Губы алые твои.

Скоро снова дальний берег,
Ледяной высокий вал.
Командор наш Витус Беринг
Никогда не умирал!

Жемчугами блещут зубы,
Будто в тот приметный год
Командор в медвежьей шубе
Вдоль по Устюгу идет.

Ведь и времени-то малость
С той поры прошло, когда
Ты герою улыбалась
У Стрелецкого пруда!

Твоему простому дару
Был он рад, любезный друг, –
Он серебряную чару
Принимал из милых рук.

1939

 
Знаю я - малиновою ранью
 

Знаю я - малиновою ранью
Лебеди плывут над Лебедянью,
А в Медыни золотится мед.
Не скопа ли кружится в Скопине?
А в Серпейске ржавой смерти ждет
Серп горбатый в дедовском овине.

Кто же ты, что в жизнь мою вошла:
Горлица из древнего Орла?
Любушка из тихого Любима?
Не ответит, пролетая мимо,
Лебедь, будто белая стрела.

Или ты в Архангельской земле
Рождена, зовешься Ангелиной,
Где морские волны с мерзлой глиной
Осенью грызутся в звонкой мгле?

Зимний ветер и упруг и свеж,
По сугробам зашагали тени,
В инее серебряном олени,
А мороз всю ночь ломился в сени.
Льдинкою мизинца не обрежь,
Утром умываючись в Мезени!

На перилах синеватый лед.
Слабая снежинка упадет -
Таять на плече или реснице.
Посмотри! На севере туман,
Ветер, гром, как будто океан,
Небом, тундрой и тобою пьян,
Ринулся к бревенчатой светлице.

Я узнаю, где стоит твой дом!
Я люблю тебя, как любят гром,
Яблоко, сосну в седом уборе.
Если я когда-нибудь умру,
Все равно услышишь на ветру
Голос мой в серебряном просторе!

1940

 

Если голубая стрекоза

 

Если голубая стрекоза
На твои опустится глаза,
Крыльями заденет о ресницы,
В сладком сне едвали вздрогнешь ты.
Скоро на зеленые кусты
Сядут надоедливые птицы.

Из Китая прилетит удод,
Болтовню пустую заведет,
Наклоняя красноватый гребень.
Солнце выйдет из-за белых туч,
И, увидев первый теплый луч,
Скорпион забьется в серый щебень.

Спишь и спишь... А солнце горячо
Пригревает круглое плечо,
А в долине горная прохлада.
Ровно дышат теплые уста.
Пусть приснится: наша жизнь чиста
И крепка, как ветка винограда!

Пусть приснятся яркие поля,
глыбы розового хрусталя
На венцах угрюмого Тянь-Шаня!
Дни проходят, словно облака,
И поют, как горная река,
И светлы свершенные желанья.

Тает лед ущелий голубой.
Мир исполнен радостного смысла.
Долго ль будет виться над тобой
Бирюзовой легкою судьбой
Стрекозы живое коромысло?

1940

 

Запасный полк

 

Воют чахлые собаки,
Что-то взять не могут в толк,
В славный город Кулебаки
Входит наш запасный полк.

Светит синенький фонарик
И трепещет, чуть дыша,
Хоть бы вынесла сухарик
Пролетарская душа.

Как на грех, сползла обмотка,
И шагаешь ты, скорбя,
Что прелестная молодка
Косо смотрит на тебя.

Скоро ты поймешь простое
Недовольство милых уст, -
Неудобство от постоя,
А карман солдатский пуст.

1941

 

В казарме

 

Когда б ценила твой талант –
Болела бы душой, –
Так объяснит тебе сержант,
Хоть младший, хоть старшой.

Напрасно письма ждешь на штаб,
Надежду брось свою,
Любила бы – пешком дошла б,
В любом нашла краю.

Коль пишет, что дела не так
И деньги, мол, нужны,
Тогда дела твои – табак,
Спроси у старшины.

В дверях стоит морозный пар,
Кто плачет у дверей?
Она. Любовь есть высший дар, –
Спроси у писарей.

1942

 

Владимир Хлебников в казарме

 

Растет поэмы нежный стебель,
Запретный теплится огонь
В казарме, где орет фельдфебель
И плачет пьяная гармонь.

Где тускло светятся приклады
И плавает угарный свет,-
Для русской музы - русой Лады -
На грязных нарах места нет.

Искусства страшная дорога
Ведет к несбыточной мечте,
А жизнь - нелепа и убога
В своей обидной наготе.

А если сон смежит ресницы -
Он явит скорбную судьбу;
Все чаще Полежаев снится,
Босой, в некрашеном гробу.

И только свет посмертной славы
Поэту оставляет мир;
Как лист языческой дубравы,
Заплещет имя: Велимир.

Не стыдно миру... В смрадном лоне
Томится гордость лучших лет,
И на скоробленном погоне
Желтеет грубый трафарет.

Ну что ж!.. Он к этому привычен,
Одним святым трудом дыша.
Сочтите - сколько зуботычин
Сносила гордая душа.

Пусть, надрывая бранью глотку,
Склоняясь к острому плечу,
Фельдфебель требует на водку -
Грозится отобрать свечу!

1942

 

 

 

 

 

 

 
 
 
 
Rado Laukar OÜ Solutions