15 апреля 2024  21:20 Добро пожаловать к нам на сайт!

Литературно-исторический альманах

Русскоязычная Вселенная выпуск № 24 

от 15 октября 2023 г.

Русскоязычая Австралия

Елена Чинахова, Новосибирск

Елена Чиханова

 

Елена Чинахова — поэтесса, график-дизайнер, фотограф. Публиковалась в журналах «Уральская новь», «Сетевая поэзия», «Дикое поле», «Русский Инок», литературном альманахе «Пиитер». Автор книги «Тысячи откровений» (Москва, 2001). Живет в Астралии, в Сиднее.

 

 n - фактов о себе:
    - я родилась в феврале, а должна была родиться в мае
    - с рождения и до сегодняшнего дня я учусь не торопиться. иногда это получается
    - я научилась плавать раньше, чем ходить
    - в детстве я любила поезда, сейчас предпочитаю самолеты
    - все привидения, живущие в моей квартире, были путешественниками
    - у меня два образования: график-дизайнер (полиграфия) и физиолог человека
    - я – трудоголик

    - я не ношу часы
    - вместо будильника меня будят японские барабаны (КОДО)
    - у меня столько прозвищ, что я их иногда забываю. одно из них: пси-функция
    - как говорят друзья – меня слишком много
    - чем сильнее пинает жизнь, тем больше сарказма из меня выталкивается наружу
    - я против фанатичной религиозности и прочих -измов, но за веру
    - в личных отношениях, стараюсь часто не употреблять затасканное по любому поводу слово «люблю».         когда речь идет о сильных чувствах, я предпочитаю молчать
    - моя любимая картина – Пикассо, «Les miserables», 1904
    - в 98 году я не прочла ни одной книги, кроме Библии, которую перечитывала не помню сколько раз
    - я четко знаю, чего хочу и чего не хочу ни при каких условиях
    - у меня есть личный ангел-хранитель, и у него женское имя
    - мои корни там, где люди, которых я люблю, – значит, по всему миру
    - я никогда не укладывалась в стандартные жизненные рамки
    - люблю жизнь во всех ее проявлениях

 

ПИСЬМА С ЮГА...

1.


Я пишу в твои сны, в серо-белую зиму из жаркого лета.
Та же предрождественская мишура, только снега нету.
Гирлянды разноцветием опутали всю планету.
Декабрь... Скоро приедет «Кировский», я снова увижу
Одетту
В исполнении русской красавицы –
не китаянки, не австралийки...
Прыжки будут выверены, у декораций – изящны линии.
Засмотревшись на белую юбку-пачку, я вспомню иней
И даже поверю, что Новый год может быть настоящим
в стране беззимья...

2.


...Описание быта уложится в несколько слов:
я устала от непрерывности вечного лета
в котором нет выпуклых дней. На спинах у трех китов
спит в летаргическом сне бывшая шаром планета
и однообразие бытия – есть небытие.
Картинка в пределах взгляда, вывернутого во вне-
шний мир – не имеет общего с криками «ё-моё»
и, не дающими спать Вам, выбросами в эфир... Мне
сейчас утренний кофе заполняет пространство вен.
Ваши письма пахнут зимой, свежестью и корицей.
И я так жалею, что по жаре не пьется глинтвейн
и в этом – почти раю – вымерли синие птицы,
а стальные летают редко, и все больше на юг...
Наше общее время простужено, замкнуто в круг
и течет бессистемно: то быстро, то вовсе на нет
сходит его движение... Я не читаю газет,
потому что не жду новостей из этой вселенной.
Я не хочу знать курс доллара и японской йены.
Меня волнуют слова одной единственной песни,
где камни храма – похожи на любовные письма.
А весь мир – заменяет одно короткое – «вместе»
по силе взрывной волны – равное трем Хиросимам...

3. Предновогоднее


Не грущу, а просто схожу с ума
от этой предновогодней гонки.
Каждая наша невстреча = утра-
та равновесия или иголка
в палец, как в сказке о спящей царевне
(помнишь, ее разбудил поцелуем принц)...
И я одурманена ревность-YOU
к зеркалу, ибо его холодный бриз
cлизывал облик твой в начале дня...

Тосковать по тебе начинаю с утра,
вспоминаю взгляд, скользящий по телу... и
влажный рот обжигают не-поцелуи,
а мои – твои не-сказанные слова:
от – «я люблю тебя» до протяжного – «да-а-а»...

4. По обе стороны...


Наполняться тобой, как океан – солью.
Пережить за один день – тысячи жизней
и еще одну. Смешивать радость с болью –
пусть вгрызается в сердце маленьким гризли
и скулит в нем – как жажда, ноет – как голод.
У меня – жар, а ты – проклинаешь холод...
Здесь горят леса, ветер – разносит копоть,
а поэтому сумерки – днем и ночью.
Сквозь гул огня еле доносится шепот –
вечность поет... По обе стороны Стикса –
перекличка душ: звуки с пометкой «срочно»
в небо – как птиц – выпускает смычок альтиста...

5. Рисунок мелом


Я ношу твое имя под языком – как тайну.
Время опечатало губы мои молчанием.
Я – серебряной ложкой – собираю буковок стаю.
Я рисую улыбку твою – золотистым чаем
На почти прозрачной, как крылья стрекоз, бумаге...

К ак земля, выгорая летом, бредит о влаге;
Рыбака молит о жизни рыба, попавши в сети;
Вино выпла кивает на скатерть хмельные пятна –
Так и я, изнываю в этой беззвучной клети,
И крою по ночам белое-белое платье...

Ты приходишь в мой сон – и я пью поцелуев млечность.
Ты бросаешь в пропасть меня – и прыгаешь следом,
Но сильнее смерти – твоя неизбежная нежность.
Ты зовешь меня так, что душа расстается с телом,
И от ласк твоих во рту медленно тает вечность,
Оставляя к утру – на шелке – рисунок мелом..

 

ДРУГАЯ СТОРОНА СМЕРТИ

I. отражения колокольного звона

океан неприрученным зверем кусает сушу.
на рассвете старый звонарь поднимается в башню.
двести сорок крутых ступеней. борясь с удушьем.
день сегодняшний отражается в дне вчерашнем.

ах, как сладко – вызванивать миру чужое счастье.
ах, как больно – оплакивать жизнь в монотонных гимнах.
льнет веревка к ладоням и волны ласкают снасти:
не рыбак – «ловец человеков» пугливый Симон.

Магдалина стирает белье в ледяной купели.
римский стражник считает ворон у ворот Долины.
ждет народ в Фиатире пророчества Езавели:
повторенье сюжета – в сердце Христово – клином.

круг замкнется с последним ударом, и тени – сгинут.
и опять двести сорок ступеней, борясь с удушьем.
Петр – охотник, нацелит гарпун в китовую спину...
за секунду до выстрела Небо закроет уши

II. береговая линия
1


все реки – вены наших городов –
стремятся к солнцу ветру к морю... море
соленое и горькое от снов
и мальчиков и девочек и женщин
живущих на горе себе на горе
торопится вода вращает жернов
одна и та же пьеса день за днем
кондитер вместо теста месит глину
чтоб женщины себе слепили платья
чтоб мальчики себе сваяли шпаги
дуэт дуэль отсчитывать шаги
как петушки бойцовские на ринге
сыграем в смерть – пусть девочка заплачет
достанет из волос цветные ленты
и голосит и вытирает слезы
изящной ручкой с кружевным платком
возрадуются дети: бинго! бинго!
устроим праздник – пышные поминки
еще один безвременно погиб

2


плывет по небу солнце – рыжий кит
в садах царит прожорливая тля
две тыщи лет не помнят об улыбке
суровые седые рыбаки
их страсть – колосс на глиняных ногах
их жены спят в узорчатых чепцах
из сонных рук не выпуская спицы
на бесконечно длинных покрывалах
вывязывая сонмы желтых птиц
и белых роз и розовых кувшинок
но женщинам – пустые колыбели
качать весь век и ждать своих мужчин
под песни ветра – ворожить и помнить
под жалобы и смех нетопырей
с утра забота – сети расставлять
а вечером собрать улов и злиться:
приносят волны сорную траву
проклятия молитвы стоны страхи –
дары от затонувших кораблей
и рыбаки забыв покой и дом
сидят на берегу и смотрят в море
и нерожденных сыновей зовут

мужчины так похожи на детей
что выросли и разучились плакать

III. бытие


сделан каркас из кости, а плоть из глины.
не омыли, не перерезали пуповину.
что Адамовым детям до Евиной боли?
так и стоишь одна, посреди черного поля,
голова не покрыта и смерть в подоле.

кормишь пустую землю водой соленой.
по весне лебеда прорастет сквозь лоно,
даст отравленный плод – ни себе, ни людям...
помнишь яблоки на золоченном блюде?

любому сосуду, кричал мне, обжиг положен.
поедал любовь на завтрак, обед и ужин.
от греха подальше – взял и отдал прохожим.
купи за медяшку завтра – не будешь мужем...

когда-то желать устанешь, посеешь семя.
чужая ладонь родит тебе истукана:
лицо и улыбка – ангела, сердце - змея...
и будет у Авеля сын, по имени Каин


РАСТВОРЕНИЕ


(у картины «Ангел, благословляющий город»)

памяти Мандельштама

* (от Ангела)


Уходить желательно понемногу,
тихо-тихо, как лес вползающий в почву,
медленно и осторожно – с кочки на кочку –
ощупывая нехоженую дорогу...
Покидая этот благословенный город,
прислушайся к горестно поющему хору
деревянных истуканов и кукол фарфоровых,
к нытью заунывному восковых манекенов.
Собери иммортели в чашу надколотую –
и в нее же белые (холодно! как здесь холодно!)
розы, пропахшие медом и тленом,
чтобы оставить полное запустение
в тайной комнате


** (Сквозь)


...Млечный Путь – туманом окутает мирнозаснувших...
Элизиум за спиной остался. Вливается в уши
Вечность – сипит музыкой патефонной,
бравурные марши – создают иллюзию фона,
рвут нервы, как тягостный вой собачий.

Кафешантанный Эдип – декламируя Данте – плачет.
Бродит вино преисподней, гниет утроба трясины...
Смерть – быстрый слепок с забвения, розоватая глина
ее – пьется одним глотком пронзительно – неповторимым


*** (Растворение)


...Ветер – апокриф – сметает с глаз моих паутину,
луна жадно лакает небо из грязной лужи...
Рукописи не горят... Самый нежный из лучших –
в воздухе растворился... Бессмертным Харон не нужен.

 

 

 

***

 

…зависая между землей и небом,
не спрашивай «почему?» и «за что?»
у того, кто за правым стоит плечом.
не разговаривай никогда с тем, кто, невидим, за левым.
потому что, вот — жизнь:
обхватывает со спины.
нежно, но крепко держит.
целует в затылок.
ничто уже и никто не коснется.
ни с какой стороны.

 

Взгляд в зеркало

 

Anno Domini

взгляд в зеркало. ищу приметы ста-
рения, пришедшего так рано:
за жизнь до смерти, за века до стона
прощального… настойкой белладонны
сомненья в кровь. я помню, с болью рана
вскрывается по окончаньи сна
и руки, переломленные стебли,
(все сводится к движению смычка:
великое ли, малое — не важно)
хватаются за звуки. forte. пьяно
творю тебя и музыку в тебе,
но утомлен, как сорок тысяч братьев…
лицо греха — истерзанное платье
любви, с морщинами побед и бед.
последний взмах и выдох… «Anno… Аnno…» —
пасть на колени и завыть протяжно
от ужаса, в распахнутых зрачках
увидев расколовшееся небо…



* * *

габи — говорю я и плачет во мне зеленый ребенок —
теперь все соседи, из множества окон
будут подглядывать в наши мысли и сны,
а я не могу жить без света.
ты помнишь, как утренний, расшалившийся ветер
играет с листвой и вздымает — песочного цвета,
прозрачные, точно волна за волной — занавески
и будит нас поцелуями в пятки?
у всех наших neighbours с утра и до вечера темные окна.
нет входа и выхода нет. осторожно злая собака.
солнцу и снам, любому незванному гостю
с места не сдвинуть шторы из плотной ткани.
издали они точно воловья кожа,
ветер, в них ударясь, падает замертво.
габи, я не хочу ничего похожего в нашей квартире,
и, тем более, в нашей спальне.
но она молчит, совершенно меня не слышит,
смотрит как пот стекает по загорелым спинам,
как на всех четырех шевелятся и вздуваются мышцы
и говорит восхищенно: какая сила!
как повезло тому, кто родился мужчиной!



* * *

и вот лежит. тонкие кости, кожа просвечивается под пятиутренним солнцем.
мерзнет. сворачивается в фигуру с множеством острых углов.
поранишься прикоснувшись, так позвонки выпирают.
иглы дикобраза локти — коленки — ребра — пальцы — ключицы. вся —
отрицание мира.
колет его, вгрызается нелюбовью и рвет на части.
губы в линию сжаты, подрагивают, стремятся вернуть форму. две
слипшихся дольки грейпфрута:
верхняя с легкой вмятиной по наружному краю — классика несовершенства.
противится красоте. молча лежит, но думает громко.
так громко, что в уши влетает пчелиный рой ее мыслей
и селится там, и шевелится, и жужжит не торопясь за нектаром.
пчелы-убийцы, пчелы-трудяги, памяти пчелы.
если и дальше думать так громко,
с ненавистью неистребимой и силой,
то, кажется, я навсегда оглохну.



математическая гео

to whom it may…
радио только и делает что говорит
а я в рот набрала воды, иначе собьюсь
считаю: плюс восемь зимой, весною — плюс шесть
против часовой оборачиваюсь вокруг оси
кутаю горло в шерсть
ты во мне — с запада на восток
Габи — с востока на запад
ради тебя двадцать семь часов
дрейфа. через экватор
не-бытие в чреве стального кита
вымоли жизнь и уже Иона
в Вене, у Габсбургов, минус два
медленно оседая на камни у Стефан’с Дома
чувствуя, как берет в кольцо
сердце мое небесное войско
выдохнуть: «у Европы твое лицо»
мне бы успеть
и только



* * *

…зависая между землей и небом,
не спрашивай «почему?» и «за что?»
у того, кто за правым стоит плечом.
не разговаривай никогда с тем, кто, невидим, за левым.
потому что, вот — жизнь:
обхватывает со спины.
нежно, но крепко держит.
целует в затылок.
ничто уже и никто не коснется.
ни с какой стороны.

                                                                                        Опубликовано в журнале Дети Раномер 3, 2007

 

                                            Стихи с другого материка

 

* * * к середине ночи можно дойти "до точки". - сохраняя тепло - скрючиваюсь в запятую. буквы укладываю в слова, слова - в строчки. строчки ложатся на лист неровно, сутулясь. земля сегодня почти что сошла с орбиты. пол из-под ног уходит, словно палуба в бурю. океанский ветер - напоминает бритву, он срезает листву как парикмахер - кудри, оставляя дерево оголенно-гладким. я смотрю на ветви и зябну еще сильнее. нервничаю. силюсь вспомнить способ укладки парусов и принцип их крепления к реям - пустая попытка мыслить о постороннем... небо чернее самых черных чернил Эль Греко. ожидание похоже на камень оникс. знаешь, видимо, так сходят с ума от бреда температурного - медленно и незаметно... повторяю, как молитву, губами сухими самое драгоценное из всех - твое имя - на языке оно лепестков лилий нежнее - я не могу, не могу, не могу без тебя... пожалуйста, возвращайся скорее...* * * Я ношу твое имя под языком - как тайну. Время опечатало губы мои молчанием. Я - серебряной ложкой - собираю буковок стаю. Я рисую улыбку твою - золотистым чаем На почти прозрачной, как крылья стрекоз, бумаге... Как земля, выгорая летом, бредит о влаге; Рыбака молит о жизни рыба, попавши в сети; Вино оставляет на скатерти красные пятна - Так и я изнываю в этой беззвучной клети, И крою по ночам самое белое платье... Ты приходишь в мой сон неизбежнее, чем неизбежность, Ты бросаешь в пропасть меня - и прыгаешь следом, Но сильнее смерти - твоя неизбежная нежность. Ты зовешь меня так, что душа растается с телом, И от ласк твоих во рту медленно тает вечность, Оставляя к утру - на шелке - рисунок мелом... МАГДА - ВАЦЕКУ, ПОЛЬША, 1940 ...ходить в костел с утра по воскресеньям. молить девичий образ на иконе: "о Матка Боска, сохрани Варшаву!". а хор безусых юношей - во славу - споет псалмы Сидящему на троне, и я забуду все свои сомненья... мой Вацек, мне ночами снится птица, которой тесно в - пусть просторной - клетке. и мальчик, со звездой шестиконечной, (единственный из всех возможных встречных на улицах заброшенного гетто) рисует на клочке бумаги лица с глазами, пораженными печалью... а после смерть на грудь его ложится, как женщина в поношенном пальто, и выпадает карандаш из пальцев... щебечет птичка: "битте, гвозди вбиты не в руки - в сердце. воздуха мне мало!"... ...а утром - муж готовит кофе; смачно смеется, называя сны - капризом, пророчеством, не стоящим ни цента... он очень нежен с каждой пациенткой, но ежедневно прерывает жизни и говорит, что счет Христом оплачен... ...мне страшно, Вацек: нынешнею ночью - приснилась клетка, но уже пустая....* * * когда закончится джаз, когда пиявки выцедят кровь из вен поцелуем мягким (главное, на запястье жгут затянуть покруче и ни о чем не думать) - сюжет закручен метаспиралью - игла протыкает небо; когда в сотый раз - выныриваешь из небы- тия и реальность вокруг кажется странно- синтетической, как отрез лавсана - с рваною раной небыли посередине; когда время застыло, подобно гигантской льдине - мысли вяло дрейфуют, нелепым треском взламывая тишину; на сетчатке - фрески - неудержимо теряют насыщенность красок, гибнут - как мудрость Цезаря, как богатства Красса; взгляд вьется бабочкой над барханами пепла, не находя зацепки в однообразии спектра; когда пустота - в избытке, возведенном в степень, - становится точкой отсчета, разящим стержнем, воткнутым в центр циферблата часов с кукушкой - от тщетности ватность пустот пробивать макушкой можно сойти с ума или запрыгнуть в заумь: как ни вертись юлой - вечности заводь все равно останется гладкой до стона, до крика... поэтому, перебирая чётки в такт скрипу изъеденного термитами кресла-качалки, я, опечатав рот, продолжу хранить молчание...* * * ...даже тысячи откровений не стоят того, чтобы нам не встретиться... ветер меняет свое направление. ветшают в парадных лестницы: их одиночество неприкрыто, остро скалится во тьме арматурой; не настолько был сиротлив на острове герой нашего детства Крузо, как эти безмолвные вены времени, присыпанные штукатуркой... страшно, что дом, разрешаясь от бремени памяти, когда-нибудь рухнет... а пока, как в кино, длится застывший кадр - одна из выбранных Богом пауз: мгновение вечности - легкокрылый дар - пьется на вдохе; усилен градус притяжения смещеньем земной оси; от перегрузки дрожат колени; небо, не сошедшее с ума от тоски, переполнено изумлением; бездвижны кинопроектора лопасти... и мы, уткнувшись взглядом друг в друга, стоим по разные стороны пропасти...* * * чем медленней шаги - тем расстоянья неотвратимей... кожа ближе к коже - почти срастаясь в близнецов сиамских, в двух длиннотелых разноцветных рыбок, теряющих блестящие чешуйки - сплетаемся в узор невероятный. безжалостная нежность плавит, гложет и шелестят гербарии: "te amo" - под лаской ветра. капли жмутся к крышам, выманивая жалобные звуки. нас обступает небо. плачет солнце в твоем зрачке, дрожит пурпурной искрой, и осень уходящая - на флейте - насвистывает ритмы непогоды, сиротским поцелуем - холод в губы - так пьет тепло, чтоб выцедить до донца.... о как же голос вечности неистов! трамвай простужен насмерть. глухо рельсы выкашливают музыку ухода. конечная - у парка: лужи, клумбы... вступая в круг деревьев, буду петь я пронзительные песни - как волчонок; врастать в пространство по горизонтали - как дерево неправильное в почву, охватывая все, к чему успею руками дотянуться... в тонких ветках, запутавшись, повиснет время. сонно луна покажет выход в зазеркалье сквозь тусклое лицо беззвездной ночи. прицельный выстрел оглушит аллею... всего лишь горстка слов - путь в неизбежность, совпавший, осенью, с путем трамвайным... Азиатские сны I а мне снится Сайгон - сезон дождей. утренний воздух жаркий и влажный - кажется, что дышишь водяной взвесью. над желтой рекой дрожит протяжный звук заунывно журчащей песни. рисовых полей грязная зелень стебельками колет нависшее небо. кружит голову терпкое зелье пряных запахов - осязаемо сладкий дурман. небытия небыль. храм. монотонные звуки гонга тают. монах в оранжевом одеянии. текут в никуда сонные мысли. льется, просачивается в мозги мне незнакомая речь - язык кошачий. как улыбка раскосой девочки - масляный блеск тропических листьев... как же телу мучительна влажность. несвободой шелковой мокрое платье к ногам прилипло - идти мешает. II а ты меня, хрупкую, зовешь - девочка Чайна, девочка-статуэтка, фарфоровый сахарок. сломать боишься - едва-едва прикасаешься жаждет мучительно влаги мой пересохший рот. я впиться в тебя хочу, вцепиться намертво: до гримас, до судорог в натянутых мышцах. я тобой заболела по-детски отчаянно. я хриплю в лихорадке от любовного тифа. а ты мне "любимая", а ты подбираешь слова, а я лепестками тебя укрываю сакуры, и патокой в губы, и так запредельно нежна, и тело как слепок с тебя, и сны одинаковы. тени взлетают, ночь закрывает глаза. растекаясь по коже - кожей, росою утренней, пробегу все знакомые линии - просто за- целую, занежу, заговорю, забаюкаю...

                                                             Опубликовано в журнале Уральская новьномер 13, 2002

Rado Laukar OÜ Solutions