26 мая 2022  01:47 Добро пожаловать к нам на сайт!

Русскоязычная Вселенная выпуск № 15

Русскоязычная Россия

 

Геннадий Красников

 

Геннадий Николаевич Красников (род.30 августа1951, пос. Максай, Чкаловская область)— советский и российский поэт, переводчик, публицист, эссеист; доцент кафедры литературного мастерстваЛитературного института имени А.М.Горького.С 14 лет работал автоэлектриком, электриком; учился в вечерней школе, которую окончил в 1969 году. Одновременно занимался в литературном объединении при заводской многотиражке «Металлург» и городской газете «Гвардеец труда»уА.М.Цирлинсона. В 1974 году окончилфакультет журналистикиМосковского университетас квалификацией «литературный работник». Работал корреспондентом районной газеты в городеОзёрыМосковской области. В 1978—1992 годы работал в издательстве «Молодая гвардия» редактором альманаха «Поэзия» (вместе сН.К.Старшиновым), с 1992— главным редактором издательства «Звонница-МГ», директором одного из коммерческих издательств. Спустя некоторое время посвятил себя творчеству. С 2006 года— доцент Литературного института им. А.М.Горького, ведёт поэтический семинар на заочном отделении. Неоднократно входил в состав жюри литературных поэтических конкурсов, литературных фестивалей, Горьковской литературной премии за 2012 год (2013). ЧленСоюза писателей СССР,Союза писателей России(с 1999— член контрольно-ревизионной комиссии Союза). Живёт в городеЛобняМосковской области. Первые стихи опубликовал в газетах Новотроицка. В центральной печати дебютировал в 1977 году. Автор книг стихов: «Птичьи светофоры» (1981), «Пока вы любите…» (1985), «Крик» (1987), «Не убий!» (1990), «Голые глаза» (Монреаль, 2002), «Кто с любовью придёт…» (2005), «Все анекдоты рассказаны» (2016). В центральных журналах и газетах публикует переводы, публицистику, эссе по вопросам литературы, культурософии, истории; в 2002 году выпустил книгу эссеистики «Роковая зацепка за жизнь Или в поисках утраченного Неба», в 2011— «В минуты роковые. Культура в зеркале русской истории». Некоторые из стихов положены на музыку. По поэме-плакату «Эпицентр» был поставлен спектакль в нескольких городах страны, а также на Оренбургском телевидении. Составитель и редактор книг поэзии и прозы, среди которых произведенияС.А.Есенина,М.И.Цветаевой,М.А.Волошина,А. А. Блока,Ю.В.Друниной,В.А. Кострова,Н.Н.Матвеевой,Л.Н.Васильевой,В.М.Гаршина,Б.А.Лавренёва,Л.Н.Андреева,Е.И.Замятина,Б.К.Зайцева,Н.С.Гумилёваи др. Выпустил антологии «Русская поэзия. ХХ век» (1999, совместно сВ.А.Костровым), «Русская поэзия. ХХI век» (2009). Участвовал во Всемирном фестивале искусств (Эдинбург, 1987), V Международном конгрессе «Русская словесность в мировом культурном контексте» (2014).

Материал подготовлен Владимиром Спектором

 

СТИХИ

ПТИЧЬИ СВЕТОФОРЫ

( 1970 - 1981 )

Эти дни

Что за дивная легкость!

Дни, как воздух, легки.

Одинокая лодка

у осенней реки.

У реки на приколе,

никуда не спеша...

Как в груди под рукою

сердце. Или душа.

х х х

Здравствуй —

в дождях и грозах,

в темной и светлой дали!..

Скоро в сентябрьских гнездах

птицы замолкнут твои.

И в облаках, словно в дыме,

станут совсем невидны,

вновь ощутим перед ними

давнее чувство вины...

Ну а когда постучится

белое в окна крыло,

милая, словно в светлице —

пусть тебе будет светло!..

х х х

Ю. К.

А та зима, что не легла

пока на лист осенний,—

она еще, как зеркала

в момент предотраженья.

Как та строка, что не легла

еще на лист тетрадный,

как та судьба,

что не была,

а ей уже не рады.

 

х х х

Тихий мальчик с грустными глазами

о моем приезде узнает,

по утрам заходит: "Я — за вами!" —

и меня по городу ведет.

Ах, какой за городом шиповник,

как шумят здесь птицы к сентябрю...

"Помните?" — он говорит. — "Не помню!" —

"Знаете?" — "Не знаю..." — говорю.

И легко мне с ним и тяжело мне

родиной метельною идти,

я дороги в прошлое не помню

и не знаю из него пути.

х х х

И мне не додуматься даже,

Какой там ударит салют.

С е р г е й О р л о в

Без вас будет пусто на свете,

когда достопамятным днем

мы — послевоенные дети —

к Большому театру придем.

Уже ветераны в ту пору —

среди невидавших войны...

На нас будут юные взоры

с волнением устремлены.

Ведь мы родились под раскаты

победных салютов и труб,

и горькие наши рассказы

из первых получены рук.

В немыслимых розах и маршах

впервые за столько-то лет

в тот день на живых и на павших

уже разделения нет.

Весенний, счастливый, прекрасный,—

тот праздник нас будет кружить!..

И все-таки, все-таки страшно

до этого мая дожить.

Э. По

Жанне Жамеловой

И пока наша совесть больна

(слава Богу — не быть ей здоровой!),—

мы не судьи с тобой. Мы — вина.

Это наше последнее слово.

В сигаретном дыму до темна

просидим, горячась бестолково...

Мы не судьи с тобой. Мы — вина.

Это наше последнее слово.

И войдут к нам из тьмы на порог —

век,

друзья,

и насупленный ворон,

и продрогший добряга щенок —

с беспощадным своим приговором.

Мы не судьи с тобой. Мы — вина.

Слышишь, жизнь! Ты ответить готова?

Но уже не услышит она

это наше последнее слово.

х х х

Николаю Дмитриеву

Привыкли счастье видеть только в спину,

и вот в лицо его не узнаем...

Оно с дороги не свернуло длинной,

а мы его непрошенным зовем.

Ему бы отдохнуть, зайти с дороги —

из темноты и холода на свет,

а мы его встречаем на пороге,

и говорим, что счастья в жизни нет.

х х х

Какой, должно быть, ветер в небесах!..

Луна — то вспыхнет, то — опять потемки.

От сумасшедшей облачной поземки

мерцает свет в земных твоих глазах.

А здесь — ни шороха, ни ветерка...

Лишь в отсыревшем воздухе апреля

печальной хвои запах стал острее

и эта ночь весенняя горька.

Но отчего так неспокойны мы,

в космическую вглядываясь стужу,

в седую улетающую душу

еще одной оконченной зимы?..

Под этим небом

Вселенная — настолько велика,

что каждый мог бы

не только жить на собственной планете,

но даже солнечную целую систему

свою, отдельную, иметь!

Хотя...

Мы все равно бы —

поздно или рано —

здесь, на Земле, однажды собрались,

не выдержав космической тоски,

от одиночества ища спасенья...

Но, может быть, уже все так и было?

И мы совсем забыли, для чего

все вместе собрались под этим небом...

х х х

Т. Чаловой

Удивительное сходство

осень в людях выявляет!..

Одиночество, сиротство —

нас легко соединяет.

Словно кто за нас продумал,

где больнее оступиться:

выбираем для прогулок

путь под окнами больницы.

Там — за рамами двойными,

хоть и с грустью очевидной —

безнадежными больными

быть, наверное, не стыдно...

Кто-то там к стеклу прижмется:

скоро зимние денечки!..

А ведь их-то и придется —

пережить поодиночке!

х х х

Георгию Зайцеву

Наша жизнь теперь

одно "А-у!.." —

из пустого ковшика ладоней.

Неразлей-друзей, по одному

нас разлило времени водою.

Всё могли!..

Друзья. Одна душа.

Петь. Любить. Остановить мгновенье.

И сама-то жизнь, казалось, шла

с нашего лишь соблаговоленья.

Было сразу всё дано сполна —

молодость, и сумасшедство планов,

и к глотку дешевого вина

пушкинского пунша дерзкий пламень!

Пусть другие дружбы настают,

не унесть уже струе летейской —

университетский наш союз,

словно вздох о времени лицейском.

Возвращение

Хорошо просыпаться от летнего грома!..

И, пока по-хозяйски он в небе гремит,

с облегчением чувствовать: снова ты — дома,

и затерян обратный твой путь и размыт!

Как знакомо за рамою, настежь открытой,

пахнет утренний воздух близкой рекой,

и холодной, серебряной, свежею рыбой,

и соструганной с удочки — желтой корой.

От дождя под застрехи попрятались птицы.

То-то крику у них и веселой возни!..

Всё проходит!.. Но радости давней частицу

мне сегодня нежданно вернули они.

Я не знаю, что делать мне с нежностью этой,

жизнь мою — не она ли —

связала с землей,

с этой грустною, солнышком снова пригретой —

с убегающей в дальнюю даль колеей!..

Ремонт

Давай с тобой нагасим, мама, извести,

добавим синьки,

стул — верхом на стол!

Останется тряпье на кухню вынести

да выстелить многотиражкой пол.

Да на балкон — от книжек и до валенок —

снесем вещички. Запахнем плащом.

И комната, как человек в предбаннике,

предстанет вдруг неловко нагишом...

И мне покажется, пока хлопочется,

отъезд мой скорый — он из небылиц!

И только знаешь ты, что одиночества —

не забелить ничем,

не забелить...

Память

Я все занесу на скрижали....

Е в г . В и н о к у р о в

Всё было:

верили, грешили,

стальной выковывали дух,

а что запомнили? —

Россия.

Пятидесятые идут.

Никто оценки не завысил.

Все взлеты, слезы, жизнь и труд —

в рассказе, что недлинным вышел:

пятидесятые идут.

Да, может быть, две-три детали

припомнит каждый, но они

на ход времен не повлияли,

не подняли престиж страны.

Но чтобы завтра не фальшиво

могли узнать нас и понять —

нельзя событьями большими

детали эти заслонять.

Они ведь в чьих-то судьбах были,

да и останутся в цене,

как те, что со станков сходили

в полуразрушенной стране.

х х х

За эту серую дождливую погоду —

давайте пить сегодня светлое вино,

и долго-долго на струящуюся воду

смотреть в размытое, неясное окно!

И кто там что сумел увидеть и приметить,

в какие мысли и надежды погружен!..

Есть свой у каждого, наверное, на свете —

необитаемый, прекрасный горизонт.

Пускай мы с грустью наши души открываем,

(пожалуй, мало в них веселого найдешь!),

но мы друг друга, слава Богу, понимаем,

как понимаем невеселый этот дождь...

х х х

Сын уборщицы, в интеллигенты

в туфлях, сбитых на` бок,

выхожу...

Цвет лица приобретаю бледный,

и плевком окурков не гашу.

А случится — карта моя бита,

я несу тоску в себе, как срам, —

по знакомым точкам Общепита,

для примера, скажем, в ресторан.      

Спорю о первичном и вторичном,

но, признаться ( все же!), за столом —

лучше под севрюжку и горчичку

разбираюсь в первом и втором.

Я кладу платок в карман нагрудный,

на индийский фильм я не бегу,

от гитар отламываю струны

в тесном подпевающем кругу...

Но, как в детстве, в окна полнолунье —

вставит белый ватман. Не уснешь.

Затоскуешь.

Чиркнешь спичкой.

Сплюнешь.

Да еще подошвой разотрешь!..

х х х

Дурея по квартирам коммунальным,

то уши затыкаем, то поем,

то объявленья вешаем:

"Меняем",

"Съезжаемся", "Потерян", "Продаем!".

Годов тридцатых стиль многоизвестный,

краснокирпичный, многолюдный быт,

где с окон клей бумажных перекрестий

с времен военных до сих пор не смыт.

Уборщицы, пенсионеры, няньки,

текстильщики и временный народ!

Друг перед другом наших изнанка

во всем великолепье предстает.

Она чужому не открыта глазу —

то грустная, а то — веселья гром,

простая, не согретая ни разу,

сухая и залитая вином.

Жизнь в "третьем классе".

Общего вагона —

и дым, и кашель, исповедь и треп...

А за окном, резонно и законно,

несется время. И зовет вперед.

х х х

Владимиру Трунченко

Белый катер,

белый катер!

При веселом свете дня —

ты возьми с собой меня,

куда катишь, куда катишь...

Эти волны

очень больно,

очень грустно разрезать —

в них качается Рязань,

и Кашира, и Коломна.

Только к прежним,

только к прежним

адресам не повернем,

через память проплывем —

как отрежем, как отрежем.

Может, ты оттуда, катер,

и туда спешишь пристать,

где, как в детстве, тихо мать —

стелит скатерть, стелит скатерть.

Скатерть светлого застолья,

у которой по краям —

как сейчас по берегам —

лес и поле, лес и поле...

Каникулы

Они до пляжа целый час — не менее —

педалят в такт, как топчут виноград,

и девочкины легкие движения

до онеменья мальчика пьянят.

Купальник красный из-под белой маечки —

просвечивает. Мчит велосипед!

Как хорошо коричневому мальчику

и страшно ехать на запретный свет.

Как хорошо узнать, что эту плотную,

наивеселую из скоростей —

ты можешь сделать пленной и свободною —

лишь с позволенья девочки своей!

х х х

Мой милый май!

Сияющий, цветущий!

Тебя мне стало в жизни не хватать.

Все больше осень и по небу тучи,

и раньше начинает холодать.

Как быстро грозы в небе отсверкали,

как скоро с яблонь облетает цвет!

А помнится — в невозвратимой дали

казалось — им конца и края нет.

Все перепутал возраст.

Я-то знаю!

Хоть подходи к мальчишкам во дворе

и спрашивай: когда начало мая

и первый гром на их календаре?..

х х х

Что с воспоминаньями случилось?

Грустные — становятся веселыми!

Гневные — сменяются на милость,

мелочи — с годами — всё весомее...

Стал добрее?.. Что со мной случилось?

Может, время мудростью отметило?

Просто кто-то гнев сменил на милость,

вспомнив обо мне легко и весело!

х х х

Девочка, хватит курить!

Мучить мотивчик случайный.

Голову набок клонить

и улыбаться печально.

Девочка, хватит кружить

в этой оконченной теме,

белой рукой отводить

дыма неясные тени.

Хватит, как в муке ангин,

губы коверкать вопросом,

и на чужие шаги —

вздрагивать горько и взросло.

Сколько же можно тоске —

(вот он случайный мотивчик!) —

жилкой знобить на виске,

словно бы горлышком птичьим!

Встреча

Матушка-матушка!

Все не представишь,

все не поверишь: в сборе ль семья?..

Вот и опять ты окурки считаешь —

много ли за ночь выкурил я.

Милая!

Да я и сам не представлю,

и не пойму

в сигаретном дыму —

как я одну тебя снова оставлю,

да и куда мне идти — не пойму.

Лечь на заре, ничего не решивши,

и, замирая, нежно следить,

как ты на кухне ходишь чуть слышно —

только бы гостя не разбудить!..

Мучаюсь, нежностью той потрясенный —

долго ли будет так у людей:

зимы — без снега. Весны — без солнца.

Лето — без вёдра. Мать — без детей?

Ты не печалься. Я еще дома!..

Ты позабудь,

что разлуки — длинны.

Я привезу тебе сетку лимонов

да еще тюбик от седины...

х х х

И в любом неказистом селе,

равнодушные к славе и шуму,

о душе, о любви, о земле

люди думали думу большую.

Пусть неспешный славянский наш ум

лежебокством никак не насытишь,

но какой-нибудь там тугодум

знал такое, что в книгах не сыщешь!

То он в звездное небо глядел,

то, как Бог, тяжело прозревая,

собирался шагнуть за предел,

где забвенье да глина сырая...

Но своею дорогой земной

проходил он достойно и просто,

всех богатств у него за душой:

речка в поле, береза да звезды.

Что о жизни нелегкой он смог

передумать? Никто не узнает!

Чей тот холмик, где, словно дымок,

и светлеет береза и тает?..

 

х х х

А есть на свете и житейщина:

подвалы, кухни, чердаки,

долги, прокуренные женщины

и убиенные с тоски!..

То, что вы "грязью" называете,

тая брезгливость в голоске.

Но, черт возьми, а что вы знаете

хотя б о той же о тоске?!

Душа...

Что делать с этой бездною,

как можно разобраться в ней,

витая в облаках над бедною,

над грешною землей своей?

Каких пророчеств ни наслушался,

каких ни насмотрелся драм —

любой наш русский, захолустнейший

пристанционный ресторан!

И как нам счастье своевольное

ни улыбается подчас,

но что-то все-таки надломное,

надрывное всегда есть в нас.

Не оттого ль за землю держимся,

сгорая с ней одним огнем,

и с горькой удалью и дерзостью

мы — то клянемся, то — клянем?

х х х

Вот все, чему он научился,

свидетель — университет!

А л е к с а н д р П о л е ж а е в

Рассветы университета,

что вытворяли вы со мной,

когда вокруг стояло лето

густой, зеленою стеной!

О свежести знобящий натиск!

Нейлон на мне заледенел,

как будто бы рубашку наспех

я непросохшую надел.

Хожу на цыпочках по клумбам,

цветы заочнице дарю,

мы третий день друг друга любим —

"Не уезжайте!.." — говорю.

Но это утро наше все же,

и рядом с ней почти летя,

я чувствую гусиной кожей

тепло лебяжьего плеча...

х х х

Мою душу хоть в напарницы —

веселую — смани,

жизнь, разбитая на праздники,

предпраздничные дни!

Мою душу в соучастницы —

сумасбродную — бери,

жизнь, метелями свистящая,

спасенье на крови!

Можешь взять ее в печальницы —

одинокую — сестрой,

ни с чего она, случается,

разрывается порой.

А когда врата последние

захлопнутся за мной —

можешь взять ее в посредницы

между небом и землей.

х х х

Опять стрижи над головой кружатся.

Безлюдный двор хранит покой и грусть.

Взрываются весь день стручки акаций,

и треск стоит сухой, как снежный хруст.

Напрасно в дом — запущенный и ветхий,

как на мели застрявший во дворе,

стучат,

стучат обугленные ветки —

замерзших яблонь в прошлом янвавре.

Их мертвый стук — пугающий и ждущий,

как весть от тех, кто не придет назад,

на этот стук, на эту весть летят

сквозь пыль стекла —

слепые наши души...

Любимая!

Всю ненадежность счастья

острее чувствуешь перед дождем.

Ты знаешь, как пережидать ненастье —

в холодном доме, в городе чужом!..

х х х

Марии Аввакумовой

Когда-нибудь мы все по листьям

пройдем. И это будет осень.

И стыдно будет веселиться,

и всю тщету с себя не сбросить.

Селенья, города, поселки —

одним стремленьем отзовутся,

от стирки, штопки и засолки,

от громких будней оторвутся.

Не дрогнет тишина над нами,

когда в невиданном порыве —

дождем умытыми глазами

себя увидим мы впервые.

Останется одна забота,

одно мученье и прозренье:

и с легкостью прощать кого-то,

и позднее просить прощенье.

Плащами прошуршим и, горбясь,

пройдем вне возрастно. Бессчетно.

И от путей земных и горьких

никто из нас не отречется.

Дымком смолы пронизан воздух,

грохочут кровельщики жестью,

опять дрова лежат на ко`злах.

Всё на свое вернулось место.

К пределу возвратясь земному,

мы в удивлении застыли:

за нами тянутся по дому

следы —

от листьев золотые.

х х х

Пожалей меня, Мария,

помоги мне!.. Видит Бог —

в эти ночи ледяные

страшно тем, кто одинок.

Страшно мне пошевелиться,

бросив на плечи пальто,

страшно видеть землю в листьях —

не земля, а решето.

По какому только праву

я посмел тебя позвать,

я храню такую правду —

никому не рассказать!..

Прокурив чужие стены,

глядя в темное окно,

я поверил в утешенье

невеселое одно:

все ошибки, все былое,

что давно пережито,

все пройдет сквозь золотое —

золотое решето...

Пожалей меня, Мария,

помоги мне!.. Видит Бог —

в эти ночи ледяные

страшно тем, кто одинок.

х х х

За плечами дороги легли

и глухие следы бездорожий,

я стою на пороге любви —

ни хозяин, ни гость, ни прохожий.

Для чего же пришел я сюда,

и у темной, нескрипнувшей двери —

забываю спокойно года,

как листву забывают деревья?..

Неужели все поздно теперь,

и меня уже не огорчает,

что закрыта тяжелая дверь,

что молчанием здесь отвечают?

Но, когда поверну я назад,

на осенней исчезну дороге,

вспыхнут окна, осветится сад

и окликнут меня на пороге.

х х х

Уже дожди успели потушить

осенний лес. И вместе с ним уныло

сентябрьскую черту переступила —

моя неприукрашенная жизнь.

Я проводил и поезда и птиц,

прощальных крыльев позабыл призывы,

растерянность и пустоту предзимья

когда-нибудь я должен был испить.

Когда-нибудь я должен был взглянуть

в глухие окна, отодвинув шторы:

как долго звезды —

птичьи светофоры —

открытым держат для кого-то путь...

х х х

Подумать только — все прошло!

Я в это не могу поверить.

Ведь ты сейчас — назло, назло —

спокойна, чтоб меня проверить?!

Ведь ты сейчас, дразня, дразня,

чужое имя называешь,

и то, что мы с тобой "друзья"

с настойчивостью повторяешь!

Бросая вызов мне: смотри! —

хохочешь и остришь не к месту,

чтобы заметил я твои

привычки новые и жесты.

Всё к женской прихоти сведя:

сейчас,

назло,

без промедленья —

вдруг стать прекраснее себя

хотя бы на одно мгновенье!

Но эта дрожь в твоих руках,

но эти игры в безрассудство!..

Теперь уже я знаю, как

навеки люди расстаются!

Зимние часы

Снова зимние часы.

Легким пущены нажимом

шестереночки снежинок

на невидимой оси.

Занесло. Задуло век.

Изметелило. Сковало.

И над ним вопрос коварный:

"Вам уже который снег?".

А часов верховный ход

приближает постаренье,

и в эпоху прилунений —

где найти времяотвод?

Время — под ноги. Сверкнет,

засвистит сейчас. Завоет.

И под сердце, и за ворот

зябко руки окунет.

Все невзгоды потесня,

с будущим часы сверяйте,

ведь на снежном циферблате

без одной пурги —

весна!

х х х

Н. К. Старшинову

Круговертью веселой

я с дороги не сбит,

словно кружка рассола —

эта вьюга трезвит.

Все, что держит, и тянет,

и гудит, как струна,

все она — отметает,

заметает она.

Вовзвращается резкость,

замедляется бег,

разлетается с треском

все, что строил навек.

Остается — дорога,

старой матери плач,

остается — тревога,

у крыльца карагач

да снегов хороводы...

Слышу чей-то вопрос:

это ты непогоду

нам с собою привез?

Что отвечу им,

грешный?

Где б ни жил на земле —

вьюга родины нежной

не стихает во мне.

 

 

 

Rado Laukar OÜ Solutions