15 апреля 2024  22:07 Добро пожаловать к нам на сайт!

Литературно-исторический альманах

Русскоязычная Вселенная выпуск № 24 

от 15 октября 2023 г.

Русскоязычная Греция

Сергей Муценко Избранное / Стихи.ру

Сергей Муценко

 

Сергей Муценко, поэт, филолог. Родился в Киеве в 1957 году. Закончил филологический факультет Киевского университета. В 1985-90 гг. участник поэтической группы "Цех Искусств Поэтического Рабочего Авангарда". С 1991 г. живет в Афинах. Со второй половины 1990-х гг. пишет также на английском языке. Публикации преимущественно в Интернете.
 
 
СТИХИ
 

Миниатюра


 из того измерения когда я был Сергеем Афинским

Исколотый в кровавую лазурь -
Христос.
И тут же – нищий,
Распираем прахом.
И роженицы жажду не унять.
Под чугуном судьбы
Не устоять…

И тут же -
Камнепады и прозренья
Отъяты от истоков.
В почке тьмы
Немы - не губы.
Словно утонули
В слепом зрачке
Склепения небес –
Лишь тяжесть выжала
Гремучею спиралью
                креста
Такую жалкую слезу…

 

Слова V

 
 из того измерения когда я был Сергеем Афинским

Сказочные насекомые,
Всполохи-прикосновения
Вокруг
Крыжовникового куста -

Так сладки
В разноголосых ущельях черепа.

Небо
С его бесконечной лазурью
Вклинено в росные соты.

Вот они возносятся -
Мириады на миллиардах -
Чтобы ласкать и калечить,
Слепить и отцветать,
Оставляя гулкий эхом скелет
В никем не обретенной пустыне,
Не покоренной…
 

Песнь песней III

 
из того измерения когда я был Сергеем Афинским


1.

Вдруг
время застывает на спирали
(она обречена).
Все рушится, горит,
а в трещине – змея.
(Она подарит
хлад прощальный
взгляда).
О, ничего случившегося
жаль!

2.

Как клацают челюсти моря,
как пьянствует свет,
освящая
детский скелет
виноградной лозы.
А в ладони –
каменный зев пустоты,
как старуха, во тьме догорит -
от надежды
к надежде…

3.

И пыль
роем летучим,
колонной
воздвигнется там,
где твой след –
капля
           спаси во крови…
 

Автобиографическое III

 
из того измерения когда я был Сергеем Афинским


Черный плат
догоревшего леса
в никуда.
Докричись до обжегшей
и в камень упавшей
души.
Я по воле невидимых лезвий
прошел налегке.
Оступись –
даже звук не достигнет
далекой земли.

Из зеленого тиса
драконом
осталится кровь.
Кружат прахом
невинности мертвых
в сером огне
                перемен -
не дождаться мессии.
В футляре Тельца его звон,
запах спермы
в мозгу проститутки
и зевность крестов…
 

Старуха

 из того измерения когда я был Сергеем Афинским


…Поливает дворик,
Крестит водою
Могилы забывших её детей.

Старуха
Готовит еду старательно,
Как будто глодает
Кость воспоминаний.

Потом считает деньги,
Отковыривая
Купюру от купюры
Потрескавшимся ногтем,
Как кору
Засохшего дерева.

Старуха
Бьет кота за его грехи,
Сметает в угол угли
Его ополоумевших взглядов.

Стоит на пороге,
Провожая
Еще один цветок лилии
За края её жизни.

Потом
Сидит в оглохшем саду.
Её куриный хохолок
Едва дышит,
Лежит на взрыхленной
Обескартофельной земле,
Пускает корни…
 

Восстание Ангелов

 
            из того измерения когда я был Сергеем Афинским

крики тебя обступили
слепого

тело клюкой напряглось
под этой тяжестью

любовь втечет в её лоно
семенем
ядом

поруганный
вплетая зародыш в свечу
что ты видел

бездны влекущий зигзаг
развоплощение злаков

в чем подтвердилось
желание дном устоять
хлад разъяренных стихий
 

Мистерия невесомости

 
Морозный вечер
вскрытой веной чахнул…
На блюдечке окна
в кристаллах соли
лежала плоскогрудая луна
и яблоко в железной кожуре –
приобретенье раннего мороза –
ей повторялось в глубине ветвей…

Всё – заполночь…
Часы жевали жвачку
соломенных обугленных минут,
а в комнате царило серебро
на всех предметах.
Словно мох на камне,
стеклянный лунный свет произрастал.
Тянулись целлофановые  нити
вдоль, поперек…
И не было мне сна. Казалось мне,
как будто я – рука,
единственно-понятная, живая,
что тычется слепым еще щенком
в поверхности,
и, память не приемля,
пытается понять:
к чему нога?
И грудь к чему?
И тусклое мерцанье
бессонных  глаз в картонной голове?
Зачем все это не соединимо?
Как будто бы упал со стрехи лёд
и на куски сухие раскололся,
и в гранях – изможденных зеркалах –
разлома грань…
везде одно и то же…

…Был остров пуст,
а море утекло
и обнажило шаткие провалы,
и страшно было вздрогнуть,
чтобы вдруг
своим же отзвуком
не рухнуть в эту бездну…

Ударил колокол…
Не в этих временах.
Он – то ли умер, то ли не родился,
но был так слышен выплеснутый звон
и запах меди – черной и холодной
был осязаем… 
А собачий вой
был мне доступен, но не обретаем.
Он для вселенной не существовал
и был он –
вой глухонемой собаки…

Хотел ли я чего?
Да! Я хотел!
Хотел душистой зелени вина!
Мечтал любимую, ушедшую в апреле!
Искал в самом себе осенний лес
и тосковал за плодною землею,
за радостными смехами людей,
за их детьми, воспитанными счастьем!
Казались мне дела, что как дубы,
готовы были праздновать столетья
своею намозоленной корой!

Я жаждал исцеляющего зренья,
пришествия помидоровых времен,
времен, текущих в соплах раскаленных,
времен, как солнце в маковом поле,
времен, как полулуния дельфинов,
что нитью блика вяжут в связки волны…

Но не было дано…

И я лежал
чудной, клубнично-гипсовой рукою
между самим укачанным собой,
боясь, как стрелка чаш, пошевельнуться,
чтоб равенства вовек не потерять…

Дымился где-то ниже вой собак,
луна взошла железной наготой,
напевом электрическим плыла…

Гармонией земле-непостижимой
был колокол во мне…
 

Мистерия музыки

 
…В песочный замок музыки входил
и слышал,
как ссыпается пространство
моих шагов…
Там, кажется, был вход…
А дальше?..

Дальше,
в комнате стеклянной
китайский фарфор тлел,
как молоко,
приглушенностью,
внутренним свеченьем,
а свет далеким был.
Он сам извне
лицом, меня потерявшим,
чудился…

Но вот я равновесье обретал,
и слышал звон осколков о песок,
рассыпавшихся пред росой видений.
За ними  расстилался самоцвет.
Он, словно кровь, вплывал по гибкой кладке
и зажигался каждою душой,
и задыхался от переполненья,
желал освободиться, но не мог,
пока они гитарною струною
затягивались туже на запястье.

Но только миг –
обвал упырей впитался в
колесницу слуха,
и, в бездну падая,
опять ко мне вернулся,
и в ужасом расширенных зрачках
я видел камня в прахе отраженье.
Но это было поздно –
два крыла эоловых
несли меня, и плавно,
вживили в деку звонную ветров…

И вот я плыл,
а тучи надо мной
скрывали обезболенное солнце,
и звезды все слились в одну звезду,
и всё вращалось,
головокружилось
и выносило тело на прибой,
на узкий берег:

выросли деревья,
как под грибным дождем, взошли дома,
прохожий подарил мне сигарету,
а я его спросил:
 «Неужто вновь
я буду сплавлен с летоисчисленьем?
Зачем у ног моих лишь горсть песка,
а у виска – трепещут флажолеты
о чем-то недопонятом родном?»

Но он давно ушел…
Наверно, раньше…
 

Мистерия Музы

 

из цикла  «Год благословенный»


На кляче лодки, в полу сне,
ломая плечи грузом качки,
я вез, бывало, на корме
гипопо-томную босячку.

Взамен порханий и свечей,
ампирных ласк, кулис барочных,
взамен засаленных ключей,
ангело-ликих слов бессрочных, -

была ОНА – предел и визг,
маслА волны, глазеющая мило,
зажаленная вихрем брызг,
подъятых в нимбы водо-силой.

И, выпятив макаку губ,
в полу распущенной одежде,
она была – сама уют,
навзрыд неведомая прежде.

Мы плыли островом. Вокруг
шыряли боги в хляби вилы,
свивались волны в злой испуг
и в челюсть воющей сивиллы.

Китами смерть ловила блох,
тонула твердь с медузной ленью,
швыряли волны пены мох
и костяки окостенений

могильно рушились. О, стон
её разнузданных влечений!
Дробленных глаз Анри Бретон,
Шекспир объемлющих коленей!

Сближенья не было, но был
в жаровне ласк её песочный
миг-волхв, прибой Калил и Димн
и диогеновские клочья

всевышних фраз.…  На то и век.
Мне ни к чему предначертанья,
когда её гортанный смех
обрушивал калек-ость знанья,

и следовало только быть
и двигать перистые весла,
отплюнуть старческие десна
и память оборвать, как нить…

И в штиле отражений лунных,
и в мареве могильных дней,
я внемлю. Наш заплыв безумный
не прекращается во мне.

Войдя в одну и ту же Лету,
отбросив переметный блуд,
я – иск святыни. Я из нетто
её груди несу Талмуд.

Толкую знаки, шлю целенья,
вериги двигаю пути.
Бывали радостней мгновенья,
но лучших – не было. Прости!…
 

Драматические Монологи 8

 
Я видел души женщин и мужей,
и подлецов и шлюх.
Я видел души
всех райских скопищ,
адских пустырей,
но не было моей средь них…
И только
мне стоило своей её назвать,
она водой из глаз моих сочилась,
истаивая в пыли всех дорог,
цветами распускалась
и костями,
белея средь высоких – до колен,
по грудь мне – трав
необратимо  выше…

Ни птица и ни зверь
не донесли
её мне
неопознанных останков…

Я все ветра изведал
и в лесах
любое дерево –
мой пристальный попутчик.
Повадки всех
блуждающих огней
я изучил
и каждый шорох моря
неповторимым
мне не может быть.

Я знаю кровь
и чистоту огня,
все вкусы пепла,
спектро-сочетанья,
все дымы,
но не было и нет
иной печали…

Теперь мне стоит слово затаить,
почувствовать щемящую бездонность,
чтоб уместить все то,
чего желал,
что видел,
что познал
и что осталось
плодом неискушенным.

Но тоска!
Она за мной тянулась,
как пустыня,
одним соединенная концом
с гнездовьем ласточки,
мне памятным под стрехой
родного дома,
а другим ко мне,
бессонной нити нерва
прикрепленной…

…И нет иной тоски…

Когда бы не  душа,
зачем бы я бросал свой дом,
как выкорчеванный камень,
в котором искры храм
был из песка,
не выдержавший тяжести
своей же ноши.

Зачем бы я
искал свой хлеб
в тени победных арок,
стирал с надгробий потрескавшихся
мозга мох
и жизнь вдыхал
в забытые жилища,
страдал ею
в домах гостеприимных,
давился ею
под молниеносным небом,
немел ею
в упругой ласке губ,
груди…

Когда бы не душа,
познавшая превратности  покоя,
зачем мне нужно было копить
все образцы пород
сладко звучащих,
все хрупкие конструкции мечты
и вопрошенья нищие надежды,
все праздности и лени –
всякий груз
единой бесконечности работы…

Но нет иной тоски!..

Я знаю смысл дорог,
неведенье, потерянность
и страхи…
Я знаю столько страхов!
О, не счесть
их голых черепов
душелюдимых,
их голосов –
                напильниковых слов,
                ломаемых рук криков,
                тараканьих, крысиных,
                обезумевших,
                планет-мечей,
                висящих – миг! –
                над головою!

Тоски иной…
О, если б не душа!
Когда б я знал,
что больше нет обмана!..

Покоя нет…
Когда бы не душа,
я бы не понял даже триллионной,
последней грани зеркала, -

Там я,
там облик мой,
рожденный до рожденья,
там самый первый
вспомнившийся сон,
там клекот
птицы не проснувшейся
и скорлупа змеёй оставленная,
и сгорбленная мать,
ослепшая моей
из-под ладони
навек необратимою спиной…

Как рано осознал я
искушенье боли,
и все ж какая
между мной и нею
чужбина пустоты
остановилась…
 
 
 
 
 
 
 
 

 

 

 

Rado Laukar OÜ Solutions