29 сентября 2022  17:08 Добро пожаловать к нам на сайт!

Русскоязычная Вселенная № 14

Греция

 

Ирина Анастасиади

 

Ирина Анастасиади (Цотадзе Ирина Константиновна)

Родилась и выросла в Тбилиси (Грузия). Окончила Тбилисский Университет Иностранных языков им. И.Чавчавадзе. Живёт в Афинах, в Греции.

Писатель, переводчик, публицист, учредитель и главный редактор журнала «9 Муз», член Международного Сообщества Писательских Союзов и др. союзов писателей. Учредитель и президент Международного Творческого фестиваля в Греции «Визит к Музам», https://artfestivalintinos.wordpress.com, Учредитель и организатор Международного форума писателей https://writercongress.wordpress.com и Международного форума скульпторов.

Обладатель орденом Адмирала «Во славу флота Российского», врученного ей от имени Главнокомандующего ВМФ РФ адмирала флота В. Масорина. (решением комиссии по общественным наградам при комитете по национальной морской политике Совете Федерации РФ).

орденом "580 лет Алишера Навои" 2021 г.

Обладатель медалей:

«За верное служение художественному слову, великому и светлому». Международной премии «Литературный Олимп» 2015 г.,

«За труды в просвещении, культуре, искусстве и литературе» «Золотого пера Руси 2015»

«За вклад в литературу» Международной литературной премии имени Николая Гоголя» или Премия «Триумф» и др наград,

Обладатель Золотого диплома Международного славянского литературного форума «Золотой Витязь», Серебряный Лауреат Международного Конкурса «Национальная Литературная Премия Золотое Перо Руси » 2014 г. лауреат премии Бриллиантовый Дюк Международного многоуровневого конкурса имени де Ришелье 2015 в номинации «Проза» и в номинации «Общественно-культурологическая, благотворительная деятельность», как учредитель и организатор Международного форума писателей и др.

 

 

Совершенно секретно

Или несколько слов от автора

Ну, давайте знакомиться. Меня зовут Ирина Анастасиади, и я писатель.

С тех пор, как я иммигрировала в Грецию, меня буквально преследуют двумя вопросами: «Почему, собственно, ты живёшь на Тиносе?» и «Как ты стала писателем?» Когда меня спросили об этом в сотый раз, я поняла, что жизнь моя не вписывается в знакомые сценарии. Просто загадка какая-то.

Обдумывая метаморфозы, случившиеся со мной, я выдвинула три аксиомы: я живу на Тиносе, потому что я писатель, или: оттого, что я писатель, я выбрала Тинос, а может даже: я стала писателем именно потому, что живу на Тиносе…

Пока я обдумывала эти аксиомы, облекая их в живую ткань рассказов, объём работы моей рос. И дабы подвести итог, пришлось издавать книги, чтобы избавиться от некоторых вопросов. Но количество книг росло, а вопросы продолжали маячить перед глазами.

Тинос. Почему Тинос? Просто так получилось, что 25 лет назад я вышла замуж за Тасо Анастасиадиса. И оказалось, что именно на Тиносе он построил себе летнюю резиденцию. Это уже потом, поселившись здесь, я поняла, что влюблена в Тинос безнадёжно. И нет от этой любви ни избавления, ни противоядия. И во всём виноват мой муж. И не спорьте – мужья виноваты во всём и всегда!

Именно благодаря ему Греция узнала писателя Ирину Анастасиади. Именно он виноват в том, что я живу на Тиносе, что я до сих пор замужем (попробуйте, потерпите писателя в качестве жены, и вы увидите!!!) и даже в том, что я пишу книги.

– Тебе хорошо было бы начать вести дневник, – сказал он однажды, – Это помогло бы нам запомнить, с кем и когда мы встретились, куда съездили, что повидали.

Странно, но я всегда знала, что рождена для того, чтобы писать. Мне было лет десять, когда я впервые заявила об этом во всеуслышание учительнице математики. Помню, как она была шокирована моей приверженностью филологии и отказом тратить своё время на точные науки.

И именно потому, несмотря на мою давнюю мечту стать писателем, вероятно надо было следовать совету мужа буквально. А я вместо этого стала описывать все восходы и закаты солнца, все словесные портреты людей, с которыми мы встречаемся на нашем жизненном пути, и все истории, которые мне рассказывают…

«Ты – опасный человек! – говорят мои друзья в один голос (но с упоением продолжают рассказывать мне свои истории). – Не успеешь оглянуться, как окажешься на страницах твоей книги!»

К сожалению, они правы. Хотя для того, чтобы попасть в рассказ, не достаточно только быть весьма колоритным персонажем или вляпаться в невероятную историю.

Хотя всегда надо помнить, что правды всегда слишком мало, чтобы получить импульс писать и слишком много, чтобы попасть под суд за клевету.

Впрочем, всё это я детально описала в своей книге «О бедной Музе замолвите слово. Или как научиться писать книги». Но вовсе не об этом сейчас мой сказ.

Надо вам сказать, что мой муж – человек чрезвычайно коммуникабельный. Боюсь только, что даже слово «чрезвычайно» – недостаточно точно описывает его коммуникабельность. С кем мы только не встречаемся! Куда только не бываем приглашены! Люди так и мелькают у меня перед глазами…

И вот однажды я поняла, что надо навести какой–нибудь порядок в памяти и разобраться, какой перечень сплетен относится к данному человеку, завести на него тайное досье и занести в определённую графу таблицы характеров. С тех пор я ежедневно пополняю эту таблицу. А конца всё не видно. Да, хотела бы я походить в этом отношении на одну даму…

Дама эта опаснее серого волка. Съесть не съест, зато прославит на всю округу. Имени её я вам не скажу. Но на Тиносе её прозвали Госпожа Информационное Агентство «Рейтер». От её взгляда не может укрыться и таракан, выбежавший полакомиться кошачьими объедками. Она видит всё. Она знает всё. Она целые дни проводит на балконе, чтобы постоянно пополнять свои драгоценные знания о ближнем своём.

Вот эта женщина и есть мой идеал. Когда, спрашиваю я вас, умудряется она спать или есть (я уже и не говорю о других нуждах её организма), притом, что она провела всю жизнь свою на небольшом и неуютном балконе? Как удалось ей выйти замуж, родить и воспитать трёх сыновей? Для меня это до сих пор остаётся загадкой.

Да, эта женщина – мой идеал. О чём я, писатель, могу писать, если не знаю о ближнем своём столько, сколько знает эта героическая женщина?! Воистину, природу человека узнаешь только вблизи, непрерывно наблюдая за его суетой, которую он называет жизнью, скрупулёзно собирая сведенья о его любовных похождениях, слушая его жалобы и хвастовство. И если проделывать это день за днём, месяц за месяцем, год за годом, то смотришь, лет этак через двадцать и мне присвоят высокое звание Госпожи Информационное Агентство «Рейтер».

Следуя этому принципу, я даже изобрела своеобразный рецепт коллекционирования информации (и снова дело не обошлось без помощи моего мужа!), устраивая бесконечные званые обеды и вечеринки. Дорогие мои, на вечеринках узнаешь столько всего!!! Главное, не говорить о бизнесе. Только о человеке.

Вы себе и представить не можете, сколько вокруг ходит колоритных личностей, которые так и просятся на бумагу! Что же касается сюжетов моих достославных рассказов, то должна повиниться: я изымаю их у ничего не подозревающих мирных граждан. Причём, отъём или увод сюжета варьирует в зависимости от обстоятельств. Хотя принцип общий: я аккуратно расставляю сети в гостиной, готовлю наживку и жду.

Жертвы приходят сами. И сами рассказывают историю своей жизни… Единственно, чего они не делают – это преображение болтовни в литературное произведение. Это делаю я. И чаще всего – без их на то позволения. Часто они даже не ведают, что попали в мои рассказы. Если же вы узнаете там себя или соседа, не говорите об этом никому!!!

Зачем из милейшего литературного персонажа делать обычного человека? Помните: всё, что секретно, – прекрасно. Всё, что явно – серо, скучно, прозаично.

Что же касается жанра, то хотя я и описываю в большинстве случаев человеческую трагедию и хотелось бы поговорить обо всём серьёзно, но я всё–таки понимаю, что люди устали от серьёзного. Поэтому я обратилась к юмору. Ведь благодаря подобному приёму события умаляются. Как будто, смотришь на них в перевёрнутую подзорную трубу. Юмор – это своеобразная защита от трудностей и даже наступление на оные. Но, избрав комедию, я почему–то, всё время сбиваюсь на трагедию.

Может, правы мужчины доказывая, что юмор – дело мужское? Хотя, следуя мужской логике, они (то есть мужчины) первенствуют везде: и в героическом эпосе, и в драме, и в трагедии. Ну да Бог с ними, пусть себе на здоровье первенствуют!

Изумительно чувствовать, как мысль, дремавшая в тебе с незапамятных времён, преобразуется в лёгкую, полную смысла фразу. И труднее всего на свете – добиться, чтобы фраза, написанная на бумаге, точно отразила бы твои мысли.

Ибо самое страшное для писателя – это быть ведомым словами. Ну, а самое приятное – знать, что именно ты ведёшь их вслед за своей мыслью. Как по твоей воле они образуют живые картины и образы. Как ты заставляешь читателя видеть то, что видели твои глаза, чувствовать то, что перечувствовало твоё сердце и, наконец, задуматься над тем, что передумал твой мозг.

И даже если он, читатель, не может согласиться с тобой, то может, по крайней мере, принять во внимание твои размышления. Ибо они есть результат всей жизни твоей. Человек, конечно, не в силах всего пересказать, всё поставить на свои места. Не насытиться око зрением, не наполнится ухо услышанным. Экклезиаст, например, даже считал, что «нет памяти о прежнем и о будущем, и не останется памяти у тех, которые будут жить после нас».

Ну а для меня это значит, что каждому мыслящему человеку следует задать себе все вопросы заново. Так, как этого велит его совесть. И пусть делается, всё что делалось. И пусть не будет ничего нового под солнцем. Надо помнить главное: путь род проходит, и род приходит, зато Земля пребывает вовеки.

Говорят, чудес на свете не бывает… Говорят. Хотя, лично я, с этим утверждением не согласна. Чудеса ходят рядом с нами. И это такая магия – творить миры, в которых гремят войны, бурлят потопы. Люди в этих мирах женятся, разводятся и снова сходятся по одному вашему повелению. Здорово, когда в этом мире вы можете все. Здесь вы – бог.

Где отсидеться от жизни?!

От автора

Вот, пожалуй, настал момент, когда я могу наконец объяснить, почему для своей новой книги я обратилась к поэзии… Пусть даже белой… Понимаете, мне стало просто необходимо высказаться обо всем прямо, не прячась более за спину моего героя. Вообще, в стихах есть нечто героическое, вам не кажется?!

Ведь между поэтом и читателем никто уж не стоит. И ты глядишь ему прямо в глаза и говоришь о том, о чем думал долгими бессонными ночами, летними жаркими днями, весенними томными сумерками. Ты глядишь ему прямо в глаза, и ему не отвести взгляда: ибо ты говоришь правдой сердца.

Причем, я сознательно не воспользовалась русскими законами стихосложения, отказалась от рифмы и, таким образом, убрала узкие рамки необходимости. Пришлось обратиться к древнегреческой школе. К строгой простоте мысли, не урезанной рифмой. К музыкальной, полной внутреннего очарования фразе, несущей смысл. Ибо мне важно было донести до читателя мысль в ее первозданной красоте.

Таким образом, слово, освобожденное от необходимых натяжек, приобрело особое значение и дало мне возможность раскрыть перед читателем красоту русского языка и его мудрость.

Любовь, как цветок на асфальте

Любовь
Дай,подумаю, какяпредставляюеё себе:
Птица c мощными крыльями,
И,скорее всего – неголубь.
Орёл, ябысказала.
Иподобно орлу, рвёткогтями
Живыесердца, исходящиекровью.
Падальюонапренебрегает.
Этуптицунельзя заключитьвклетку,
Подогретьбраком,
Сдобритьсемьёй.
Обыденностьубиваетеё,
Какпуляохотника обнаглевшегольва.
Заокномкричиткошка, сзывая самцов.
Аорлунуженвоздух,
Струи воздуха,
Чтобыдержатьего парящимвнебе.
Прошлое…
Язаперта внём, каквстеклянной клетке.
Звуки извнедолетаютсюдапреображённые
Доневозможности.
МлечныйПуть висит надомною,
Разливаясьпо стенкампарным молоком,
Создаваяидеальный климатдлялюбви,
Простопарниковыеусловия.

Помните:
Любовьнадоберечь.
Онане выноситсемейныхсклок,
Униженного достоинства
И финансовыхразногласий.
Любовь надо беречь.
Потому, чтоона –
Какцветокнаасфальте.
Нежный,
Итрепещущийответра.


О любви, о рыцарях без Страха и Упрёка
иолетающих тарелках


Одной любви, ксожалению, недостаточно,
Нуженподвиг.
Безподвигалюбовь –ничто...
Слово, мёрзнущее наутреннейпрохладе.
Алюбовьвыродилась.
Какинтеллигенция.
Иликаккотики.
Надо бы её защитить,
Данекому.
Были, помнится, когда-торыцари
БезСтрахаиУпрёка.
Да, ксожалению,вымерли.
Была, такжепомнится, интеллигенция...
Да с самогоженачала,
Была обреченанавымирание
Как вид.
Green Peace, видишьли, защищает
Китов икотиков.
Нетведь, чтобызащититьинтеллигентов!
Между тем,
Интеллигент –
Вид значительно болеередкий,
Чемкитили котик.
Нонет!
Green Peace осуществованииинтеллигенции
Лишьдогадывается.
Вообще,
Интеллигенция –
Вроделетающихтарелок.
Всеуверены, чтоонасуществует,
Ноникто не знаетгде.

Реклама – вот сегодняшний бог

Слова внашидни
Потерялисвою значимость.
Цветные, мелькающиесилуэты
Наэкране
Заменилисобой
Человеческуюречь.
Реклама
Вот сегодняшнийБог
Ей молятся,
Приносятжертвы.
Её лелеют.
Вотличие отВсевидящего,
Не видимогоглазу,
Онаоткрытадляобозрения.
Ненадомучиться,
Сосредоточенновглядываться
Всебя.
Трепещущиетенинаэкране
Непозволяютнам
Такой роскоши –
Думать.
Взамен, они бросаюттебе
Готовыерецепты
Правильной жизни:
Питайсясвежимисалатиками,
Пережёвывай тщательно пищу,
Часто ходивтуалет,
Инедумай!
Мыздесь, чтобыдумать
Затебя.
Достаточнонажать
Насеруюкнопку,
Иэкранвключится.
Тыузнаешь:
Чтотебеследуетесть,
Что пить,
Закогоголосовать.
Зачем утомлять
Своималенькиесерыеклеточки?!
Зачемискатьто,
Чтоспрятано где-то
Вглубинедуши,
Когдаможнопросто
Хвататьвзглядом
Переливающиесянаэкранеблики,
Даслушать
Льющиесяв пространствозвуки?!
Ну, аеслитебе, всё-таки,
Хочется думать,
Тотебя тутже
Обзовутнекрасивымсловам
Укоторогосмысла нет,
Аимеетсяодналишь
Грязь,
Правда,те, кторазбрасывают
Вокругсебя
Грязь,
Незнают,
Чтоонаещё понадобится
Тебе,
Чтобывылепить изнеё
Нечтопрекрасное.
Ксчастью –
Всёплохоепроходит.
Глупостьиспаряется,
Адурныезапахи
Выветриваются со временем.
Иостаётсялишь
Дух,
Питающийся нетленной мыслью.   

Я – только пламя

Менясжигаетизнутрипламя.
Чёрное.
Изнуряющее.
Чторассказатьтебе?
Меняне существует.
Существуюттолько этистроки,
Этаболь,
Этопламя.
Ягорю.
Вязыкахпламени
Рождаютсяобразы.
Но это нея.
Хочубытькем-то.
Ноя толькопламя,
Только боль.
Хочубыть кем-то:
Ведьмой,
Творцом,
Любящейженщиной,
Номенянесуществует.
Я только желание.
Заглядываю себевдушу
И вижу
Тщеславие,
Не находящеевыхода.
Организм, работающийнафейерверк.
Ум,
Желающийудивлять.
Иесливсе –за,
Тоя,против.
И там, гдевсевидятчернь,
Явижу
Сиреневоев жёлтую крапинку.
Отчего я так отличаюсь отовсех?
Отчегожжёттакпламя?
Чёрное.
Изнуряющее.
Я хочубытькем-то:
Ведьмой,
Творцом,
Любящейженщиной.
Номенянесуществует.
Ятолькожелание.

В погоне за химерой мечты

Полная луна
Освещает Тинос ровным голубым светом.
Дождь теперь капает чаще.
Синяя ночь озаряется
Металлической вспышкой молнии.
На мгновенье становиться
Совершенно светло,
И даже можно
Отчётливо видеть Сирос.
Прозрачные волны
С яростью бросаются
На черные камни пристани.
И холодная белая пена
Льётся обратно в море.
В погоне за химерой мечты
Мы отдаляемся от счастья
Все дальше.
Страдания делают нас чёрствыми.
И вот,
Мы уже не в силах
Даже мечтать.
Ветер хлещет по скалам,
Будя прикорнувших на камнях
Чаек.
Громко крича, они срываются
С места
И летят прочь.
Вот так улетают
И наши мечты:
Красивые,
Добрые,
Светлые
И остаётся лишь мельница,
Чтобы перемалывать
Скверну опоганенной мечты.
Улетают мечты.
Улетают.
Красиво и быстро.
Но остаются воспоминанья.
Они ложатся на
Разлинованный лист бумаги
И поражают сердце.

 

КОГДА Я СТАНУ ГЕНЕРАЛОМ

Детей талантливых ведут к успеху естественные силы. Я никогда не была талантливой. А была тщеславной и форсировала успех тайными и тёмными путями. Друзей у меня, можно сказать, не имелось. В куклы я не играла. Я торопилась жить. Я горела чёрным желанием знать. Я хотела почувствовать мысли на вкус.

Мне было пять, когда я научилась читать. Мне было семь, когда я нашла в папиной библиотеке «Жизнь ромейских пап» Лео Таксиля. И прочла книгу запоем. Так я открыла для себя мир тщеславия. И поняла, что нет у меня в жизни другого пути, как только стать знаменитой.

Иногда, я хотела стать писательницей, как моя бабушка. Иногда, генералом, как мой дедушка. Мысль, что мне придется убивать людей, меня не останавливала. Тем более, что «убийство» для меня было просто словом из лексикона взрослых. Такое же непонятное, как например, «страсть». Когда я думала об убийствах, то перед моим взором вставал Луиджи Борджия – с окровавленными руками и в камзоле, расшитом драгоценными камнями размером с голубиное яйцо. Я, правда, голубиные яйца видела только на рисунке в книге Брема «Жизнь животных», но это выражение мне нравилось.

Представляя себя генералом, я даже видела перед собой этот луиджевский камзол. И я думала: «Вероятно для того, чтобы стать генералом, надо убить множество людей. Только как много? Может, существует определенное число?» И ещё: «Как следует убивать?». Ведь некоторые попадают в генералы, а некоторые – в тюрьму. И я решила, что подросту еще немного, разберусь с этим странным вопросом и тогда уже стану генералом.

Мне исполнилось восемь. Я перешла в первый класс. И по своей наивности решила, что теперь, когда мы стали настоящими учениками, а не какими-то там подготовяшками, нас начнут, наконец, учить, как развивать свои природные способности. Но вместо того, чтобы посвящать нас в тайны тщеславия, нам читали вслух народные сказки. Я скучала.

— Эта школа – для недоразвитых, – пожаловалась я дома. – Отдайте меня в школу для нормальных детей.

— Но это самая лучшая школа в городе, – обиделась мама. И, уже обращаясь к папе, добавила – Это ты во всем виноват. Забиваешь ребенку голову всякой всячиной.

И она многозначительно посмотрела на папу. Но он в этот момент читал и её взгляда вовсе не заметил. А только пробормотал в ответ своё обычное «угу». Тогда я решила вступиться за него и сказала:

— Ничем он мою голову не забивает.

— Ребенку учиться надо, – совсем не обращая внимания на мои слова, сказала бабушка. – А заумности могут и подождать.

Я ясно видела: в нашей семье взрослые не сходятся во мнении о моём воспитании. Бабушка считала, что главное – это привить мне хорошие манеры и дать музыкальное образование. И вообще, пыталась применить на мне те методы воспитания, что применяли к ней самой монашки в Заведении Святой Нины.

Папа делал упор на точные науки. Вероятно, он хотел сделать меня физиком, как он сам. Ну а мама требовала, чтобы я изучила как можно больше иностранных языков и посещала уроки тенниса и танцев. На эти самые танцы меня водили каждое воскресенье во Дворец Культуры. Французскому языку мама учила меня сама. Латынь вдалбливала в меня бабушка. А учительница английского языка приходила к нам два раза в неделю.

Мне самой нравились совершенно иные вещи: история, например, или рисование. Более всего же – литература. Но моего мнения никто не спрашивал. Делиться мне было не с кем. Я взяла толстую тетрадь и стала писать в неё то, что мне казалось важным. Вернувшись в школу после новогодних каникул, я сообщила своей подруге Дарье по секрету, что пишу книгу. Тайна стала известна на другой же день всему классу.

Мама зачем-то заявила учительнице, что это не книга вовсе, а заметки. Что-то вроде дневника. Обо мне она не подумала. Может быть, то, что я писала, для мамы и было дневником, но для меня это было моей первой книгой. Я даже обиделась на маму. Она прочла мою книгу, не спросив на это разрешения. Но еще больше я разозлилась на Дарью.

— Подруга называется! – с упрёком воскликнула я. – Разве я твои тайны разглашаю?

— Нечего было врать! – нагло заявила она в ответ.

Как будто дело было в том, что именно она разболтала классу: правду или ложь.

— Ты тайну мою выдала! – воскликнула я.

Мне было так больно, как не было ещё никогда в жизни.

Продолжить разговор с предательницей я больше не могла. И повернувшись к ней спиной, ушла в другой конец школьного коридора. Вообще-то мне хотелось бежать прочь без оглядки.

Но мои одноклассники могли вообразить, что я боюсь их недоверчивых взглядов. И именно тогда, я впервые подумала, что им никогда меня не понять. Потому что существует какая-то дьявольская разница в их взглядах и моих.

Всю перемену я простояла у окна, выходящего на старый двор жилого дома. Жильцы дома бегала взад-вперед по облезлой деревянной лестнице, ели, развешивали на верёвках бельё, стояли в очереди у единственного крана во дворе, кто с чайником, кто с зубной щёткой в руке. А я была одна. Я была предана. Я хотела стать знаменитой.

В обед я спросила бабушку:

— Как надо писать, чтобы стать знаменитой?

Бабушка сняла с носа очки и посмотрела на меня внимательно. Мне даже показалось, что она растеряна.

— Искренне, я думаю, – ответила она.

— Как это?

— Это значит – рассказывать о событиях так, как ты их понимаешь. Так, как ты их видишь.

— А если не видишь?

— Значит рано ещё писать.

— А что же мне тогда делать?! – ужаснулась я.

— Ну, не знаю. Например, читать книги, полагающиеся твоему возрасту.

— Но бабушка, – возмутилась я, – в книгах, полагающихся моему возрасту, не объясняют, как стать знаменитой.

Я хотела было рассказать ей про убийства. Но сдержалась. Убийство было моей тайной. И в эту тайну я никого не хотела посвящать. Подруги выдадут (у меня уже был горький опыт на этот счёт), а бабушка не поймет. Потому что бабушка никогда не хотела стать генералом. А главное, она никогда не мечтала. Хотя, двадцатилетняя ссылка вполне могла отбить у неё всякую охоту мечтать.

А с другой стороны, кто лучше неё знал об убийствах?! Ведь Сталина и Берия она знала лично. Они были соратниками дедушки ещё с 1912 года. А в 1937 году дедушку арестовали. И когда он отказался признать себя виновным в будто бы готовящемся покушении на Сталина, следователь расстрелял его в упор прямо на допросе.

Ну, а бабушку сослали в Казахстан пожизненно. Во всяком случае, именно таким был приговор. За что?! Я никак не могла понять. Она не была политиком. И тогда даже не писала книг. Но когда я расспрашивала об этом бабушку, она только косилась на дедушкин настенный портрет и испуганно прикладывала палец к губам:

Тшшш!!! И у стен в этом государстве есть уши!

Я с сомнением рассматривала стены. Стены как стены! Ничего необычного. Пожалуй, нуждаются в окраске. Но, конечно, всё может быть… Может быть у этих стен и вправду имеются уши… где-нибудь в необычном месте…

Что же касается так и невыясненного вопроса об успехе, то папа, когда я попросила разъяснений на этот счет, изъяснился по этому поводу чрезвычайно туманно, запутывая меня в моих изысканиях ещё больше:

— Всю жизнь я учился делать вещи, которые другие делать не умели. Так я добился успеха.

«Но убивать умеют многие, – думала я недоумённо. – Так почему одни на всю жизнь остаются рядовыми, а другие становятся генералами и даже маршалами?» Бабушка сказала мне однажды, что Сталин послал на смерть миллионы людей. Больше, чем погибло в Советском Союзе во время Второй Мировой войны. Видно, за это он и получил звание генералиссимуса.

И тут снова перед моими глазами встал луиджиевский камзол. Но я помнила, что на мундире Сталина никаких драгоценностей не было вовсе. Да… есть над чем задуматься…

К счастью, в моём распоряжении имелся бабушкин архив. Она пользовалась им, когда в прошлом году писала о своей жизни с дедушкой. Тогда же она узнала имя человека, написавшего на дедушку донос. Этим человеком был любимый ученик дедушки в военном училище. Узнала бабушка и подробности доносов.

Узнала что, хотя, убив дедушку, его и объявили врагом народа, он сам не подписал ни одного лже-признания. И не дал ни одного имени предполагаемого сообщника. Следователь, расстрелявший его в упор, тоже был другом нашей семьи. Он жив до сих пор и занимает большую должность…

Впрочем, вот те фотографии, что я искала! Вот дедушка и Берия в ссылке в Баку – молодые, худющие и весёлые. Вот дедушка на веранде родительского дома, доверчиво улыбается в объектив. А это – дедушка в мундире комдива принимает парад на белом коне. Вот Сталин, прикалывающий к груди дедушки орден в Кремлёвском дворце.

Это уже интересно! Я вооружилась лупой. Драгоценностей на мундире Сталина не было. Зато были маршальские нашивки. Я была разочарована. Но ещё прежде, чем я решила, что следует предпринять для своих поисков, у входной двери затренькал звонок. В коридоре прошаркали бабушкины шлепанцы. Потом послышались радостные возгласы.

— Мария, это к тебе! – крикнула бабушка.

Оставив свои изыскания, я помчалась в коридор. «Кто бы это мог быть?» – думала я с радостным волнением. Меня ждало разочарование. Это была Дарья со своим папой. Она, вероятно, предполагала, что я должна ей обрадоваться. Ей, предательнице?!

Но святая обязанность хозяина дома – развлекать гостей. И так как Дарьиного папу увели в гостиную, я повела гостью к себе. Раз уж она пришла, то почему бы её не простить?

Я стала показывать ей мои марки. Дарья как-то кисло на них взглянула и, зевнув, стала смотреть в окно.

Тогда я включила ей магнитофон. «Иисус Христос – суперзвезда»! – объявила я. Дарья недоверчиво посмотрела на коробку из-под кассеты и заёрзала на диване. Либо она не верила, что опера с таким названием существует, либо не понимала современной музыки.

Но тут дверь открылась. Бабушка принесла ним чай с пирожными. Из столовой до нас донесся звон стаканов и оживлённый разговор. Им там было весело. Мне было невыносимо скучно. Вместо того, чтобы заниматься своими исследованиями, я сижу тут и пытаюсь развлечь человека, который и не мечтает о развлечениях.

Как только дверь за бабушкой закрылась, гостья вдруг заговорила:

— А ты задачи по математике решила?

— Да, еще днём, – ничего не понимая, ответила я.

— Дашь переписать?! – не то попросила, не то потребовала Дарья. – А заодно и сочинение по литературе.

Напрасно я себя обманывала. Надо было с самого начала догадаться, что к чему. Дарья приходит ко мне каждый день, чтобы списать у меня уроки. Но я об этом всякий раз забываю. И всякий раз думаю, что на этот раз, она пришла проведать меня. И каждый раз обманываюсь.

Дарья, между тем, освободила себе место на столе и стала переписывать. Я её больше не интересовала. Мне хотелось выгнать её вон, но обычаи гостеприимства этого не позволяли. Обдумывая своё дурацкое положение, я ела пирожное. Дарья писала.

Тогда я решила, что ей, в общем-то, всё равно, рядом я или нет. И перешла в библиотеку, отделенную от моей комнаты одной лишь дверью. Фотографии так и лежали на столе. Я взяла их в руки. Мне было грустно.

«Да, дедушка, – думала я, глядя в его чёрные горящие глаза, не повезло нам с тобой с друзьями. Тебя – твои отправили на тот свет, а меня мои – заставляют ненавидеть саму себя. За что? За то, что мы хотели быть знаменитыми. Так платят за успех?! О, теперь я поняла, почему бабушка хочет, чтобы я была обыкновенным ребенком!».

— Мария, что ты здесь делаешь? – удивилась мама, заглядывая в приоткрытую дверь.

И раздражённо поведя плечами, прошла в мою комнату. Когда она снова вернулась ко мне, я прочла в её глазах растерянность. Мы обе знали правду. Мы обе были воспитаны жертвами. Я поняла это только сегодня.

Вообще я многое стала понимать с сегодняшнего дня. Я как-то вдруг постарела. Ведь настоящая боль старит. Во всяком случае, именно так я чувствовала. И эта боль заставила меня взглянуть на всё, что происходило со мной до тех пор, совершенно иными глазами. Я даже перестала верить в то, что раньше казалось мне незыблемым.

Помню, в детстве, мне отчаянно хотелось, чтобы быстрее наступил коммунизм. Бабушка объяснила мне, что при коммунизме все люди станут жить богато и счастливо. И тогда я подумала, как это было бы здорово. Ибо вокруг я видела только нужду и страдание.

С тех пор, просыпаясь по утрам, я, первым делом, спрашивала:

— Ну что, коммунизм уже наступил?

И каждое утро бабушка отвечала:

— Нет, ещё не наступил.

— Ничего, завтра, – утешала я себя. – Завтра коммунизм победит. Потому что добро всегда побеждает.

Так проходили дни и месяцы. А мне уже было восемь. Надо было что-нибудь предпринять.

— Чего же мы ждём? – воскликнула я одним дождливым апрельским утром, всерьёз обидевшись на человечество. – Почему бы нам не собраться всем вместе, чтобы построить этот самый коммунизм?!

— Была уже однажды подобная попытка, – сказала бабушка и на всякий случай перешла на шёпот. – Но Ленин, а за ним и Сталин, исковеркали всю сущность коммунизма.

— Значит, надо устроить ещё одну революцию, – решительно предложила я.

— Твой дедушка тоже так считал.

— Вот видишь! – возликовала я, гордая собой.

Решения лежат на поверхности, надо только их разглядеть.

— За это его и расстреляли, – сказала она безо всякой интонации.

Я задумалась.

— Бабушка, Сталин был коммунистом?

— Да.

— А дедушка?

— Тоже.

Какие-то странные вопросы растревожили мое воображение. Взрослый мир пугал меня своей нелогичностью. Конечно, я понимала, что дома мне чего-то не договаривают, а в школе – просто лгут. И эта ложь была как ловушка.

Кажется, я собиралась продолжить эту странную дискуссию, но как раз в эту минуту тревожно зазвонил телефон. Бабушка подняла трубку.

— Да, это я, – удивленно сказала она. – Нет, не узнаю… Кто? Не может быть! Нина?! Неужели ты? Где же ты была все это время?

Никогда в жизни я не видела бабушку в подобном расстройстве чувств. Ведь моя бабушка – человек крайне сдержанный. А потому, увидев её искажённое лицо, я испугалась.

Взрослые думают, что мы, дети, ничего не понимаем в их взрослом мире чувств. Они ошибаются. Мы не сводим с них пристального, всепонимающего взгляда. И только из любви к ним делаем вид, что не замечаем, как они плачут, или, обидевшись, поджимают губы.

Услышав странные ответы бабушки, я поняла: то был не простой телефонный звонок. За ним стояла какая-то тайна. Говоря с этой таинственной Ниной, бабушка называла имена, которые в этом доме обычно произносились только шёпотом. Мне даже захотелось прервать этот разговор, чтобы спросить бабушку: кто эта женщина на том конце провода? Но я не спросила. У детей тоже есть свои принципы.

Бабушка промолчала весь день. Зато на следующий меня начали готовить к какому-то загадочному событию еще с раннего утра. При этом лица у взрослых были встревоженные.

— На праздники к бабушке приедет её давняя приятельница, – сказала мама, наливая мне чай. – Они не виделись почти десять лет.

— Десять лет? Тогда я ещё не родилась, – констатировала я, откусывая оладушек.

— Тетя Нина и бабушка вместе… сидели в лагере…

Так бы и говорили сразу! Но взрослые не любят прямых путей к тайне. Им все время надо свернуть на какую-нибудь горную тропку и плутать над пропастью. Уже по тому лишь, что именно маме поручили это деликатное дело, я должна была догадаться, что мои родители чего-то бояться.

Но за себя ли они боялись, или за меня, я так и не выяснила в тот день. Впрочем, было ясно, что происходит что-то необычное. Ибо, уже за обедом разговор пошел о том, как после дедушкиной смерти и бабушкиного ареста, маму взяла к себе бабушкина сестра – тетя Оля. А эта тема в нашей семье была непопулярна. Если об этом и говорили, то только шёпотом и озираясь по сторонам.

И впервые я услышала, что, оказывается, на тетю Олю систематически поступали доносы в НКВД за то, что она «держит в доме дочь врага народа». И всякий раз, после очередного звонка из Кремля, её муж, сам высокий чиновник НКВД, требовал выгнать маму вон.

Тётя выгнала его. Только после этого их жизнь осложнилась ещё больше. Во-первых, оттого, что тетю Олю сразу же после ареста дедушки выгнали с должности глав. врача, а на другое место её брать никто не хотел. А во-вторых, жить втроем на одни лишь алименты было невозможно. Тогда тётя Оля стала печь торты и продавать их в ближайшую кондитерскую. А она была уникальным хирургом.

Но тут на неё навалилась ещё одна неприятность: её муж пытался отсудить у неё ребенка.

— Царствие ему небесное, – сказала мама. – Очень уж я его ненавидела.

— Совершенно напрасно, – возразила бабушка. – Приютив тебя, он и Оля рисковали своей жизнью.

— А разве дядя Иван был против коммунистов? – спросила я, пытаясь прояснить для себя что-то.

— Он был коммунистом. И даже занимал важный государственный пост, – ответила бабушка. – Но тем большим он рисковал, приютив дочь врага народа.

— Вот так система! – вскричала я с возмущением.

— Не кричи! Тут виноват не коммунизм, а люди, – строго сказала бабушка. – Коммунизм – идея замечательная. Только вот к власти приходят неподходящие люди.

— Почему? – спросила я.

Мой вопрос повис в тишине. Вообще я заметила, что взрослые затрудняются отвечать даже на самые простые вопросы. Вместо этого, бабушка принялась рассказывать про свою Нину. Я слушала вполуха, думая о чём-то своём.

Так вот, оказывается, муж этой Нины был политруком в дивизии моего дедушки. В один прекрасный день обоих начальников арестовали. Причём, одного пристрелили в кабинете следователя, а другого расстреляли с помпой. Бабушку же и тётю Нину отправили в ссылку.

Я подумала, что в этой истории есть уязвимые места. Но спрашивать было страшно. Чем больше я узнавала о той жизни, тем страшнее становилось. Я просто продолжала слушать.

Моей маме повезло – её взяла к себе тётя Оля. А вот дети Нины попали в интернат. Когда же она, после двадцатилетней ссылки, вернулась в родной город, то тут же принялась за поиски сыновей. Выяснилось, что люди, усыновившие её детей, погибли во время войны, а следы детей потерялись.

Многие годы искала их Нина по всему Советскому Союзу. И бабушка помогала ей в этом. Тогда они были неразлучны. Но уже во время этих безрезультатных поисков у Нины стали проявляться какие-то странности. Потом она стала пропадать. То на неделю, то на месяц. И вот, не давала о себе знать целых десять лет!

История с загадочной Ниной заинтересовала меня настолько, что несколько дней подряд я не задавала бабушке своего неизменного вопроса о коммунизме. Инстинкт подсказывал мне, что эта старинная бабушкина приятельница поможет мне разобраться в вопросе с коммунизмом лучше других. Надо было только набраться терпения и ждать.

Когда, наконец, долгожданный день наступил, моё любопытство достигло апогея. Впервые, военный парад не доставил мне удовольствия. Даже когда командующий, стоя в открытом кабриолете, произнес в мегафон: «Товарищи военнослужащие, поздравляю вас с праздником Трудящихся!», и рядовые гаркнули: «Ур – рра!», я осталась совершенно равнодушной.

Хотя обычно именно этот момент парада и был для меня самым трогательным. Потому что в течение всех первых лет новорожденного советского государства, рядовые так же кричали: «Ур – рра!» моему дедушке. А он сидел на белом коне – элегантный и холеный, и глаза его сверкали гордостью.

Но сегодня всё было иначе. Сегодня я ждала Нину. Силком я тащила папу домой. Но как назло, нам всё время встречались папины друзья и сослуживцы. И почему-то всем им именно сегодня хотелось рассказать ему об успехах своих детей, о радикулитах своих родителей и о своих докторских диссертациях. Я изнемогала от нетерпения.

Но вот, наконец, мы добрались до дому и отворили дверь. В квартире пахло пирогами. Это мама орудовала на кухне. Я сразу учуяла запах её пирогов. Бабушкины пахли всегда по-другому. Из гостиной слышался приглушенный разговор. Не сняв плаща, я бросилась туда. И застыла на пороге. Слова приветствий не шли с языка.

— А вот и она, – сказала бабушка. И я поняла, что они говорили обо мне. – Ну, иди, познакомься с Ниной.

Я со страхом приблизилась.

— Совсем как мой Славик, – сказала Нина, неестественно качнув головой – влево и вверх. Её давно нечесаные волосы были похожи на воробьиное гнездо. И казалось, жили своей собственной, независимой от Нины жизнью.

— Славик? – растерялась я.

Мой младшенький, – объяснила Нина. – Ему в этом году десять исполнится. Такой послушный мальчик…

Я уже готова была объяснить ей, что, во-первых, её сыну должно было исполниться, по крайней мере, сорок восемь, и что, во-вторых, он потерялся… Но тут, я увидела, как бабушка делает мне какие-то знаки и, на всякий случай, решила промолчать.

— Иной раз, мне становится просто страшно оттого, что я так часто оставляю моих мальчиков одних, – лепетала Нина. – Но я так боюсь оставаться дома. А вдруг они опять за мной придут?

— Кто? – спросила я.

НКВД-ешники, – прошептала она доверчиво. – Не могу я больше шпалы таскать! К ним все время прилипают руки. Отдираешь, а на шпалах – куски мяса. – И она уставилась на свои руки. – И кровь не идёт. Замерзает.

Я тоже посмотрела на её руки. На первый взгляд, ничего особенного в её руках не было. Были какие-то рубцы и красные пятна. И у бабушки они имелись.

— Я думала, он у тебя, – продолжала между тем Нина. – Хотела…

— Кто?

— Берия. Он у вас всегда по воскресеньям бывает, – и умоляюще вскинула глаза на бабушку.

— Он придёт. Зашёл ещё с утра и увел с собой Сосо. Да ты не волнуйся! Они скоро вернутся. Просто пошли на футбольный матч.

Я хотела закричать: «Это тот самый матч, с которого дедушка уже никогда не вернется. Потому, что Берия сам проследил за его арестом, передав его в руки своим страшным помощникам. Я знаю, бабушка все это описала в своей книге!».

Но бабушка посмотрела мне в глаза. Серьезно. Как другу, от которого ждут помощи. И я промолчала, хотя не была с ней согласна. Почему бы не сказать Нине правду?!

Тут Нина схватила бабушку за руку.

— Смогу я упросить его, а, Люда? Пусть делает со мной что хочет, Василия только пусть не убивает. Как ты думаешь, я смогу?

— Сможешь! – ответила бабушка.

Тогда Нина залилась счастливым смехом.

Ганя! – позвала бабушка домработницу. Принеси нам, пожалуйста, чаю!

Мы сидели за огромным ореховым столом и пили чай. За этим столом свободно помещаются двенадцать человек. Но нас было трое. Мы пили чай и молчали.

Вдруг Нина сказала:

— Помнись, Люда, как мы остановились под Гори? Там как раз деревья были свалены. Конвоиры разрешили нам на них посидеть. И я вырезала черепком на бревне: «Жива. Люблю… Отправлены в неизвестном направлении. Дети….» Люда, а ведь они этого никогда не прочтут!!!

И заплакала, склонив свою голову-гнездо на аккуратное бабушкино плечо. Плакала тихо. Светло. Только беззащитные плечи её мелко-мелко вздрагивали. Её маленькая рука с почти незаметными шрамами комкала цветастый шейный платок. А бабушка гладила её по щеке и твердила: «Прочтут, Ниночка! Обязательно прочтут!»

С того самого дня я перестала ждать наступления коммунизма. Не спрашивайте почему. Просто перестала и всё.

ПОРТРЕТ ХУДОЖНИКА В НАТУРАЛЬНУЮ ВЕЛИЧИНУ

 

Бесшумно двигаясь, вошла ночная нянечка со стопкой чистого белья. И тут же с покорной ожесточённостью принялась подкладывать судна, сдирать прокладки, подмывать голые попки. Запахло прелостью, болезнью и ещё чем–то отвратным. Но нянечка бесстрастно приподнимала одеяла, открывая взгляду убогую больную наготу. Многие уже привыкли к этой процедуре. Некоторые ещё стеснялись и отводили глаза в сторону.

– Ишь ты, застыдился, маменькин сынок! – время от времени бормотала сквозь зубы Ленка, удивляясь своей злобе.

«Нервы совсем сдали», – подумала она, и стало жаль себя до невозможности.

Алексис проснулся, едва одеяло слетело с его ног. Хотелось спать. Бледный свет рождающегося дня, проникающий через огромные незашторенные окна, вызывал омерзение. Рук нянечки он практически не чувствовал. Нижняя часть тела была парализована. Ленка ловко повернула его к стене. Ему было стыдно.

«Как мешок с тряпьём», – думал он, пока Ленка подкладывала под него судно. Несмотря на то, что Алексис сдерживался много часов, он никак не мог опустошить кишечник и всё время косился на няню.

– Деликатный какой! – проворчала Ленка, кокетливо поправляя копну, сгоревших под перекисью водорода, волос. Печальному и трагичному Алексису она симпатизировала особенно. – Тужься! Ну, тужься же!

Алексис густо покраснел. «Как барышня!» – с нежностью подумала Ленка.

– Леночка, отойдите, пожалуйста! – попросил он. – Мне же неудобно.

«Ишь ты, Леночкой зовёт! Все всю жизнь Ленкой кличут, как собаку какую. А он – Леночка!»

Алексис уставился на крашенную блестящей белой краской стену и тужился. «Тужься, милый!» – шептала Ленка. И он покорно тужился. Вдруг он охнул, замер на секунду, пытаясь удостовериться в своих чувствах. В глубине повязок что–то тёплое обильно разливалось…

Двери были открыты настежь, и в дверном проёме виднелись две фигуры в белом. Ленка стояла к ним лицом и что–то шипела. Первый солнечный луч задрожал на её спине. Алексис прищурился. Глазам было больно. Одуряющая слабость разлилась по телу. Он слышал слова, но их значение уплывало в серый, хлопьями, туман.

– Где родственники? – строго вопрошал высокий в белом халате столбом. – Кто даст согласие на операцию?

– Родственники в Афинах…,– сбивчиво, глотая слова, докладывала Ленка, – жена ушла к другому… Яд… Найден в бессознательном состоянии…

– Знать ничего не знаю! Жену достать из–под земли! Больного готовить к операции! На мой страх и риск.

Но тут комната поплыла перед взором Алексиса. И как раз перед тем, как уплыть совершенно, до его сознания внезапно дошло, что больным, которого требовали готовить к операции, был он – Алексис Кастелланос, а жена, которую пытались достать из–под земли, была его женой – Эммой Шварц.

Он увидел тени, двигающиеся на него. Видел своё тело, плывущее в холодной лодке. Свои вывернутые ноги. Недвижные руки. Чьи–то серые лица над собой. Слышал подбадривающие его слова Ленки. Но он не в силах был реагировать. И его мало интересовали серые руки, держащие над его головой флакон с физиологическим раствором, холодная тележка, скользящая по мрамору пола, да и само его тело – недвижное и закоченевшее.

Он уже плыл в ледяное Ничто. А там, в этом бесцветном холоде, стояла Эмма. Угловатость её фигуры особенно резко выделялась на льду. Её щеки были бескровны. Её глаза – безжизненны. Она слушала его рассужденья и молчала. Алексису казалось, что мысли исчезают в её голове, разлагаются на нейтроны.

– Значит, ты отказался от премии, – наконец–то подвела она итог, и тон её был обвиняющим.

– Отказался, – подтвердил он.

– Но ведь…, – снова зазвенел её голос, – ты только что говорил, что эта премия – самая высокая честь, которая когда–либо была оказана тебе. Что жизнь – это война умов, что каждый пытается её выиграть… Ты ведь говорил это?

Она показалась Алексису особенно беспомощной в этой своей неудачной попытке понять его. И тогда он даже подумал: не холод ли всему виной? Не от того ли, что слова его замерзают на полпути к ней, превращаясь в сосульки?

– Да, я говорил, – мягко подтвердил Алексис. – Но ты пойми: не все принимают участие в этой войне. Некоторые просто наблюдают её со стороны.

– Я думала, что ты – человек умный!

– А я – неумный?! В чём, собственно, разница? Мы все делаем одно и то же – умные и не очень – работаем, платим налоги, проливаем кровь. Глупый – потому, что боится наказания. Умный – потому, что верит в высшее предназначение разума.

– И ты отказываешься от премии только потому, что веришь в это самое высшее предназначение?

Боже, как холодно! Почему так холодно?! Алексиса не оставляла мысль, что однажды этот разговор уже происходил. И, вероятно, от этого наполнялись тяжёлой и безысходной болью руки и ноги.

– Всё ты неправильно поняла! – захотелось ему закричать, но из горла выходил всё тот же, холодный, бесцветный звон. – Всю жизнь я пытался не вмешиваться в политику. Считал, что у каждого есть свой, определённый путь в жизни. У политиков – принимать решения. А у меня – рисовать.

– Так было до вчерашнего дня, вероятно, – язвительно заметила она.

– Это решение пришло ко мне не вчера, – возразил он, не замечая этой её язвительности.

Ну почему, почему его не оставляет мысль, что всё это уже было? И этот напрасный разговор. И эта невыносимая боль. И даже этот холод…

Да, да и этот бесцветный холод тоже был. А главное, главное было и это его решение: отказаться от премии. Конечно же, он не верил в успех своей затеи. Он знал – правда никому не нужна, справедливость никогда не выигрывает в этом мире.

Но впервые в жизни он был уверен, что ничтожно мало только рисовать, что надо сделать ещё что–то. Что–то очень важное. Сказать своё слово, например. А тут как раз американцы стали бомбить Афганистан, как они уже до этого бомбили Кувейт и Югославию. И Алексис вспомнил годы войны во Вьетнаме.

Тогда демонстрации протеста прокатились по всему миру. Так почему же сегодня все молчат? И именно это их сегодняшнее молчаливое сообщничество оскорбляло Алексиса почти так же, как оскорбляло его воспоминание о своём собственном молчании. Тогда он считал (вероятно, по иронии судьбы!) что самое важное в его жизни – это творить. И ничто, ничто не должно отвлекать его от этого. И вот сегодня ему стыдно за эти свои мысли.

– Теперь ты понимаешь, что я просто обязан показать тем, кто ведёт эту скандальную войну, что я против? – И Алексис с ожиданием заглянул жене в глаза. На секунду ему даже показалось, что она поняла.

– Какой же ты дурак! – вдруг закричала она, и этот крик прорвал, наконец, ледяное пространство. – Надеешься на то, что я приму участие в этом дурацком спектакле, который ты станешь разыгрывать перед Средствами Массовой Информации?! Ну, уж дудки! Я устала от твоих бредовых идей. Я устала от тебя… И вообще, хорошо бы тебе узнать, что я люблю другого мужчину и хочу связать с ним жизнь. А ты можешь катиться к чёрту. Один или с премией…

Алексис открыл глаза. Он лежал на больничной койке. Тело было ватным. Рот пересох. Солнце уже заходило. Лиловые тени ходили по белёсым стенам. Палата шумела обычным больничным шумом. Кто–то стонал. Кто–то икал. Кто–то рассказывал непристойные истории. Воняло разваренной капустой, прелым бельём и хлороформом.

«Не умер», – вслушиваясь в биение своего сердца, думал художник. Но счастливым от этого себя не чувствовал.

Ему даже казалось, что там, в ледяном тумане, было уютнее и вернее. Он с раздражением разглядывал палату. Итак, его вернули сюда, в это больничное убожество. В это бессмысленное существование, где он любил, и не был любим.

Алексис попытался представить себе Эмму. Возникли бледные узкие губы, колючие карие глаза, излом тёмных бровей. Вспомнилась её манера глядеть на собеседника исподлобья. Всплыла худая жилистая шея с кадыком. Но Эммы из этого всё равно не получалось.

Алексис даже застонал, утомлённый этим усилием. И вдруг он увидел её. Но увидел не сегодняшней Эммой, а такой, какой она впервые появилась на его вернисаже пятнадцать лет назад. Красные волосы её стояли дыбом. Блестящие лиловые губы упрямо сжимали сигарету в углу рта. Дырявые джинсы обтягивали тело, как вторая кожа. Прозрачная нейлоновая блузка открывала взглядам прохожих её молодые прелести. Ботинки–вездеходы скрывали малюсенькие розовые ножки.

Да, такой она и была – девочкой–дивой, готовой на всё. Соблазняющая всех и всё, в том числе и своё зеркало. Она обожала игру взглядов, улыбки и комплименты. Она радовалась открытому желанию, горящему в глазах соблазнителя. Она нуждалась в любви одного мужчины и в обожании всех остальных. А потому флиртовала бесконечно.

Что могло привлечь его, зрелого мужчину, в этой девчонке? Печальная её улыбка? Боль, время от времени появляющаяся в её глазах? Лёгкое дрожание её маленьких розовых пальчиков? Нервный кризис – в неполные двадцать… Отчего? Дело в том, что он всегда хотел чувствовать, будто нужен друзьями даже недругам. Это его и погубило.

Он рвался помочь всем: пострадавшим от несчастной любви подругам и терпящим денежный кризис друзьям. Причём он не просто совал нуждающемуся в руки пачку денег, а пытался вникнуть в суть дела, помочь советом. Он обладал совершенно удивительным талантом решать любую проблему. И тот, кто имел достаточно мозгов, чтобы последовать его советам, всегда оставался в выигрыше.

Алексис умел поставить на рельсы любое, даже никуда не годное предприятие. Ибо ясно видел все слабые стороны дела. И умел этим своим видением пользоваться. Единственное, чего он так и не сумел (или не захотел) разглядеть, была его жена – Эмма Шварц. И продолжал строить своё гнездо с настойчивостью маньяка.

– Алексис, голубчик, проснитесь! – теребил его кто–то за плечо.

Но он упрямо сжимал веки. Зачем беспокоить его теперь, когда он обдумывает не чужую, а свою проблему! Нет, он не проснётся! Нет, нет и нет!

– Голубчик, проснись! – упрямо встряхивала его мягкая рука.

Ленка чутко прислушивалась к его дыханию.

«Ах, Леночка, это вы!» – с трудом открывая глаза, выдохнул Алексис. Молодой жар, исходящий от девушки, согревал его истерзанное ядом тело. Ему хотелось лежать так вечно.

– Только вы не спите, – щекой чувствуя его сонное дыхание, сказала она. – Нельзя вам сейчас.

– Леночка, – снова зашептал он, – выходите за меня замуж! Выйдете?

Лена затаила дыхание. Стало слышно, как бьётся её сердце.

– Почему вы молчите? Брезгуете инвалидом?

– Что вы! Я?! Нищая русская эмигрантка, недоучившаяся медицинская сестра, несостоявшаяся жена. Кто я по сравнению с вами? Пыль на ногах божества…

– Пыль, – задумчиво повторил он. – Да какая же вы, к чёртовой бабушке, пыль? Уж скорее, родник, нежно журчащий среди гигантских корней платанов. Прохладный и свежий.

Лена слушала и таяла.

– Так и хочется прильнуть к нему и пить. Пить до опьянения…– И он устало прикрыл глаза.

– Вам нельзя спать!

– Что же мне делать? – беспомощно протянул он. – Ночь на дворе.

– А вы рассказывайте мне…

– Что?

– Всё, – торопливо зашептала она. – Всю свою жизнь.

– Всю жизнь, а? – пробормотал он и стал вспоминать.

Как это было? К успеху он шёл долго, мучительно. Нескончаемые ссоры с матерью, мечтавшей для сына о карьере генерала, изводили его душу.

– Ты должен быть как твой отец, – упрямо твердила она, и от этого упрямства болезненно сжималось у Алексиса сердце. – Генеральство даёт кучу преимуществ.

Спорить с ней было невозможно. Может, отец и был генералом армии, зато дома генералом была она – Афанасия Кастеллани. Взгляд её пылал, щёки горели, когда она отдавала приказы домашним. Детей она недолюбливала, мужа презирала, дом и хозяйство ненавидела. Вера и скупость были её страстью и отрадой.

Военное училище Алексис бросил тайком. И тайком же поступил на математический факультет. Его мать узнала об этом только через три года, когда он бросил и политехнический, чтобы поступить в Академию художеств. Никакие преграды не страшили Алексиса, никакой путь не казался ему тернистым. Если уж он принимал какое–либо решение, то шёл вперёд. Может медленно, но верно. С Эммой он познакомился в Париже. Этот вернисаж Алексис помнил так, словно это было вчера. Она была студенточкой, отирающейся на всех вернисажах, девчонкой с талантиком размером с пятидрахмовую монету и таким же легковесным. Словом, она была тем, что в их богемных кругах называют «приманкой на крупную рыбу».

Но Алексис был слеп. Он даже привёз её в Афины, чтобы представить своей матери.

– Девчонка что, католичка что ли? – взвилась его мать.

– Протестантка, мама, – он совсем не хотел ссориться с ней.

– Пусть примет нашу веру!

– Послушай, ну, в самом деле…

– Пусть примет нашу веру, – упрямо загорелись щёки его упрямой матери. – Иначе свадьбе не бывать!

– Да ладно, чего там! – легкомысленно отозвалась Эмма. – Не всё ли равно! Готовьте священника, пусть крестит.

– Что–то легко ты отказываешься от веры предков, – подозрительно покосилась Афанасия в сторону будущей невестки. – Честно скажу – не нравится мне это. Не нравится!

Но Алексис был слеп, и священник скрепил их узы ортодоксальными цепями.

– Хочу назад, в Париж! – упрямо сжимая тонкие лиловые губы, говорила молодая жена уже через месяц. – Ты целые дни проводишь в мастерской. Твоя мать пилит меня без остановки. Дом полон богомолок. Я сдыхаю от скуки! Назад, назад, в Париж!

Афанасия грустно качала головой. А Алексис… Алексис был слеп. И они уехали.

– Вот так это и было, – говорил Алексис нянечке.

– Бедный! Бедный! – сочувствовала Ленка. – Ну, а на Сиросе как оказались?

– В мае умер папа и оставил мне дом на Тиносе. Я пятнадцать лет не был на родине. Но когда пришло извещение о смерти, то…

Он задумался, пытаясь словами объяснить необъяснимое.

– Я как раз писал портрет Эммы, когда мы снова рассорились. В последнее время она упорно пыталась регулировать мои решения, и наша совместная жизнь становилась всё напряжённой день ото дня. А тут ещё и эта премия… Мне было так тяжело отказаться от неё!

– Тогда зачем надо было отказываться?

– Потому, – сказал он, судорожно глотая воздух, – что иначе я не смог бы жить в мире с самим собой. Понимаешь?

– Понимаю, – прошептала она.

– Ну вот, теперь я уже забыл, зачем я тебе всё это рассказываю.

– Яд…, – напомнила она. – Ты думал, что не сможешь жить без неё? Ты любил её так сильно?

Он засмеялся. И этот глухой, усталый смех прозвучал как–то неуместно.

– Нельзя любить сильно или слабо, – наконец произнёс он. – Либо любовь есть, либо её нет. Я любил Эмму. Но я не знаю, выпил ли я яд из–за неё…

Вот и объясняй ей теперь! Да и как объяснить, когда Алексис и сам не очень–то представляет себе почему. Любовь… Да, была и любовь. Его, Алексиса, поруганная любовь. Но разве этого достаточно, чтобы отказаться от жизни? Мыслей было много. Они кружились в голове, наскакивали друг на друга, причиняя Алексису нестерпимую боль.

И оттого ли, что мысли брыкались, как дикие кони, оттого ли, что темнота сжижалась вокруг Алексиса, но только он никак не мог найти смысла во всех этих образах, бросающихся на него. Картина… Она была как открытие земли неизвестной. И жюри это поняло – Алексис был представлен к этой невероятной награде.

Отказаться от награды Алексису было так трудно! И тем болезненнее была мысль, что никого его отказ не заинтересовал. Приз взял другой. Не потому, что заслужил… Но это его теперь все поздравляли. Нет! Не то его беспокоило! Что–то всё равно ускользало от его внимания.

Алексис всегда был деятелен, и никогда никакие преграды не были ему страшны. Но разрушительные мысли бродили в нём, вызывая недовольство собой. Сначала Алексису казалось, что его слишком вовлекают в социальную жизнь. Что ему полагается отказаться от мира и посвятить себя служению искусству. И он так в своё время и поступил. Избегал общества людей, замкнулся в себе, и судорожно пытался найти неизведанное.

Но только ему удалось сказать своё слово в живописи, как его охватили новые сомнения. Алексис решил, что напрасно вырвал мир из себя. Ведь он – Алексис – часть этого мира, часть этого неизведанного. Тогда он решил взять реванш… Но реванш провалился с грохотом. А вместе с реваншем, как оказалось, провалилась и вся его жизнь. Ушла из–под носа и премия. Ушла радость. Ушла любовь.

– Может, – закончил Алексис свой рассказ, – тебе это показалось неромантичным? Вы, женщины, так жаждете романтики. Мне иногда кажется, что вы и сами не знаете, что это такое, но продолжаете хотеть. Просто так, из упрямства.

И Алексис умолк, изнурённый воспоминаниями. За окном бушевал Борей, наваливался всем своим телом на тяжёлые рамы, звенел стеклом окон, наводняя душу Алексиса тоской.

– Эмма была упрямой. Ей не хватало действительности. Впрочем, я теперь подумал… Мне, ведь тоже, не хватало действительности! Может, поэтому я и выпил яд, – он глубоко вздохнул. – Ну, а остальное ты знаешь. С Тиноса меня прямиком отправили на Сирос. И вот я здесь, несчастный калека.

– Ах, сердешный! – шептала Ленка, прижимая к груди красные, распухшие от бесконечной возни с водой, руки.

– Так что Леночка, пойдёте за меня?

– Пойду! – просто ответила она.

– Ну и хорошо, – сказал он и снова закрыл глаза.

И тогда это произошло. Сначала в коридоре послышался дикий вопль. Потом топот ног. «Увезу! – неслось за дверью. – Где врачи? Подать сюда!» И, наконец, Эмма, безупречно одетая и завитая, появилась в дверном проёме, только щёки раскраснелись от крика.

Через неделю они опять были в Париже. Алексис лежал в одиночной супермодернизированной палате супермодного санатория. «Влетит мне это в копеечку!» – думал он, оглядывая сверкающие стены и бесчисленные кнопки у изголовья. Эмма появлялась вечером. Всегда нарядная, с букетом цветов. Алексис не спрашивал, куда девался тот, с которым она так рвалась создать свою жизнь. Вообще говорили мало.

– Привези мне краски, – сказал он ей однажды. – Я уже могу сидеть в кресле. Буду писать.

На следующий день рабочие с трудом протащили в дверь мольберт, внесли краски, холст. Алексис подъехал к мольберту на инвалидном кресле. Заказал полукруглую раму. Потребовал чистого золота.

– Ты что, икону писать будешь? – холодно поинтересовалась Эмма. К своей вере она была также равнодушна, как и к отцовской.

– Можно сказать и так, – туманно отозвался Алексис.

Захваченный идеей, он работал до изнеможения. Врачи только качали головой, видя это. И выговаривали ему, пугая будущим. Он смотрел сквозь них. Казалось, его глаза обратились внутрь. Совсем так, как ему когда–то хотелось. Он не слышал, что ему говорили. Он не видел, кто с ним говорит. Он вглядывался в свои ощущения.

Через двенадцать дней он сбросил с мольберта грязную тряпицу. Эмма подошла ближе. Вгляделась и содрогнулась. С полотна глядели прямо ей в глаза мёртвые глаза её мужа. Зелёное лицо было измождённым и холодным. На роскошных мужских плечах блистала изысканной вышивкой ряса. В костлявых руках Алексис на портрете держал, как благословляющий крест, три кисти: во имя отца, и сына, и святого духа.

– Аминь, – сказал Алексис. – Теперь я могу умереть спокойно.

Rado Laukar OÜ Solutions