13 июня 2024  16:52 Добро пожаловать к нам на сайт!

Литературно-исторический альманах

Русскоязычная Вселенная выпуск № 22 

от 15 апреля 2023г

Русскоязычная Греция

 

Константинос Кавафис

 

Величайший поэт новогреческого языка, Константинос Кавафис обрел себя в более зрелом возрасте, создавая шедевры, признанные на мировом уровне во второй половине собственной жизни. Наибольшую известность обрел после смерти, когда творения его были впервые открыты широкому кругу ценителей. При своей жизни был весьма замкнут, выдавая свои произведения лишь близким александрийским друзьям. Стихи Кавафиса имели плавное развитие, находящееся в прямой зависимости от возраста поэта. Пик раскрытия таланта Константиноса пришелся на конец XIX века, тогда же были созданы лучшие из его стихотворений. Нередко Кавафиса именуют основоположником всей греческой литературы, отдавая первенство в просветительской деятельности и глубокой философии, заключенной в его стихах. Стиль поэта имел яркие отличия от множества известных деятелей того периода. Константинос избрал для своих творений метод, заключенный в сочетании изысканного пуризма слога и просторечными выражениями, услышанными им от народа. В своих стихотворениях поэт передает преимущественно темные эмоции, выполняя их в духе мрачного эстетизма. Кавафис подчеркнуто тяготеет к удалению субъективизма, точно описывая историю мира эллинистов.

                                                                            Материал подготовлен  Алексеем Рацевичем

 

СТИХИ

 

Если состарюсь я,
то пусть уподоблюсь Кавафису,
бесстыдно переживавшему сцены,
занесённые в дневник памяти:
скрытные взгляды, предшествующие
возмутительным откровениям,
теней удлинённых
прощальные нежности.

Легче пшеничного колоса,
обвеянного до ядрышка света,
дух мой скользнёт
мимо сердца растраченного,
прокрадётся по одинокой улице,
жаждая случайных
очертаний, принимаемых
юным томлением,
не мучась ошибками
неопытной юности,
с проницающим взором,
слишком долгим для скромности,
вспоминая
при тусклой лампе прощания
с губами гранатовыми,
рассвет, обнажавшийся
для тела, пахнущего жасмином…

(Jena Woodhouse, пер. Вланеса)

 

Сколько можешь

 
Если не можешь устроить жизнь, как хочешь,
то сделай, по крайней мере,
сколько можешь: не унижай её
частыми связями с миром,
частыми передвижениями, разговорами.

Не унижай, не заставляй
кружиться на месте, не погружай
в поток отношений, шум сборищ,
повседневный идиотизм,
пока не превратится она в пошлую, надоедливую незнакомку.

* * *

Когда не можешь ты устроить жизнь, как хочешь,
хотя бы выполни, что можешь, милый друг.
Не унижай её и не таскай вокруг,
пока ты бегаешь, болтаешь и хлопочешь.

Не совращай её обыденщиной громкой,
то любомудрием, то тупостью губя, 
покуда жизнь твоя не стала для тебя               
и надоедливой, и пошлой незнакомкой.
 

Опасные мысли

 
Сказал Миртиас (сирийский студент
в Александрии, во время правления
августейшего Констанция и августейшего Константина,
отчасти язычник, отчасти христианин):
"Укреплён теорией и занятиями,
страстей своих я не испугаюсь, как трус.
Тело моё наслаждениям я предам,
наслаждениям, о которых мечтал я,
и даже более дерзким любовным желаниям,
похотливым влечениям крови моей, без всякого
страха, потому что так я желаю –
и достанет мне воли, укреплённому
теорией и занятиями –
в решающие мгновения вновь обрести
дух мой, как и прежде, аскетический."
 

Один из их богов

 
Когда один из них проходил по селевкийской
рыночной площади, в час вечерних сумерек,
в облике высокого, безупречно прекрасного юноши
с блаженством бессмертия в глазах,
с благоухающей чернотою волос,
то прохожие взирали на него
и один другого спрашивал: кто это,
грек ли сирийский, чужеземец ли. Но некоторые,
вглядываясь с большей внимательностью,
начинали понимать и отступали в сторону:
и пока он растворялся под колоннадами,
смешиваясь с тенями, с огнями вечерними,
направляясь в квартал, который лишь ночью
оживает в оргиях и потасовках,
в каждом виде пьянства и разнузданности,
раздумывали, кто же из Них всё-таки
и для какого сомнительного удовольствия
снизошёл на селевкийские улицы
с Благословенных Святейших Чертогов.
 

Гробница Ланиса

 
Ланиса, тобою любимого, нет здесь, Маркос,
в гробнице, куда приходишь ты плакать часами, часами.
Ланис, тобой любимый, находится ближе к тебе,
в твоём доме, когда запираешься и глядишь на картину,
сохраняющую нечто из того, что было в нём ценного,
сохраняющую нечто из того, что любил ты.

Помнишь, Маркос, как пришёл ты из проконсульского
дворца со знаменитым киринейским живописцем
и с какой искусной изобретательностью
тот пытался убедить вас, как только увидел твоего друга,
что исключительно Гиацинтом нужно представить его
(таким образом, о картине говорили бы больше).

Но Ланис не стал одалживать своей красоты
и, возражая с твёрдостью, велел изобразить себя
ни в коем случае не Гиацинтом и не кем-то другим,
но Ланисом, сыном Раметиха, александрийцем.
 

Гробница Иасия

 
Лежит Иасий здесь. Хоть город наш огромен,
он подчинился чарам юных лет моих.
Любим и мудрецом, и тем, кто мыслью скромен,
я радовался одинаково за них

обоих. Прозван то Нарциссом, то Гермесом,
беспутством я раздавлен. Путник, если ты
александриец, то поймёшь. Знаком ты с весом
палящей жизни, полной высшей остроты.
 

Из школы знаменитого философа

 
Был он студентом Аммония Саккаса два года,
но надоели ему и философия, и Саккас.

Затем ударился он в политику.
Но бросил и её. Эпарх оказался идиотом,
да и вокруг лишь надутые истуканы, вещающие
на греческом трижды варварском, горемыки.

Его любопытство слегка привлекла
Церковь: что если покреститься
и сделаться христианином? Но быстро
передумал он. Это точно привело бы к разрыву
с родителями, показными язычниками,
и они сразу перестали бы – страшно подумать –
высылать свои слишком щедрые подарки.

Но ведь надо же чем-то заняться. Он стал
завсегдатаем разгульных домов Александрии,
любого тайного прибежища разврата.

Судьба была в этом к нему благосклонна,
дав ему облик во всём привлекательный.
К тому же наслаждался он даром от бога.

По меньшей мере, ещё десяток лет
его красота продержится. А там –
можно по новой отправиться к Саккасу.
А если к тому времени старик скончается,
то пойти к другому философу или софисту:
всегда найдётся кто-нибудь подходящий.

Наконец, и в политику
неплохо вернуться – похвально припоминая
свои семейные традиции,
долг перед родиной и прочие звонкие глупости.
 

Мастер кратеров

 
На этом кратере из чистого серебра –
сработанном для дома Гераклида,
где тонкий вкус господствует безраздельно –
смотри, вот цветы изящные, и ручьи, и тимьян,
а среди них изобразил я чудесного юношу,
нагого, желанного, одна нога у него
ещё опущена в воду. – Тебя умолял я, память,
быть мне верной помощницей, чтобы я смог
воссоздать лицо моего любимого, каким оно было.
Стоило это большого труда, потому что
прошло пятнадцать лет с того дня, как он пал
пехотинцем в проигранной битве при Магнесии.
 

Кимон

 
Кимон, сын Леарха, 22 года, студент
греческой литературы (в Кирене).


"Конец мой пришёл, когда я был счастлив.
Гермотелис был моим неразлучным другом.
В последние дни, хотя он и притворялся,
что не волнуется, замечал я часто
слёзы в его глазах. Когда казалось ему, что ненадолго
забывался я сном, падал он, точно обезумевший,
на край моей постели. Но мы оба были
юношами одного возраста, двадцати трёх лет.
Судьба – предательница. Возможно, какая-нибудь
другая страсть и забрала бы у меня Гермотелиса.
Умер я хорошо, в нераздельной любви." –

Эту эпитафию для Марила, сына Аристодема,
умершего месяц назад в Александрии,
получил в дни траура я, двоюродный брат его, Кимон.
Мне прислал её автор, один знакомый поэт.
Мне прислал он её, поскольку знал, что я прихожусь
Марилу родственником: ничего другого не знал он.
Душа моя наполнена скорбью по Марилу.
Мы выросли вместе, как братья.
Опечален я глубоко. Его безвременная смерть
всякую обиду на него уничтожила совершенно…
всякую обиду на Марила – пусть даже он
и украл у меня любовь Гермотелиса.
Если теперь и захочет меня Гермотелис,
уже ничего не будет, как прежде. Я знаю,
до какой степени я впечатлителен. Образ Марила
между нами встанет, и покажется мне,
что говорит он: "Вот, теперь будь доволен.
Вот и взял ты его обратно, как и желал ты, Кимон.
Вот и нет больше повода меня оскорблять."
 

Мирис Александрия, 340 год н. э

 
Узнав о несчастьи, что Мирис умер,
пошёл я дом его, хоть и стараюсь
не заходить я в дома христиан,
особенно когда у них траур или праздники.

Встал в коридоре. Не хотел я
пройти вовнутрь, потому что заметил,
что родственники умершего смотрели на меня
с явным удивленьем и неудовольствием.

Его положили в просторной комнате.
Из угла, в котором стоял я,
было видно немного: всё ковры многоценные
и сосуды из серебра и золота.

Стоял я и плакал в углу коридора.
И думал, что наши вечеринки, прогулки
без Мириса потеряют всякую ценность;
и думал, что не увижу больше
на наших прекрасных, бесстыдных ночных пирушках,
как веселится он, как смеётся, как стихи читает
со своим совершенным чувством греческого ритма;
и думал, что навсегда утратил
красоту его, что навсегда утратил
юношу, которого обожал до безумия.

Какие-то старухи рядом шептались
о том, как он прожил последний свой день –
на губах постоянно имя Христа,
в руках сжимается крест.  –
Потом вошли в комнату
четыре христианских священника, прочитали молитвы
с жаром, произнесли воззванья к Иисусу
или Марии (я плохо разбираюсь в этой религии).
 
Мы знали, конечно, что Мирис – христианин.
С первого раза мы поняли это, когда
в позапрошлом году он вошёл в нашу компанию.
Впрочем, жил он так же, как мы.
Сильнее всех нас наслажденьям привержен,
без удержу тратил он деньги на удовольствия.
О мнении города не беспокоясь,
бросался он жадно в ночные драки на улицах,
когда случалось компании нашей
столкнуться с враждебной компанией.
Никогда о своей религии не говорил он.
Да, однажды мы сообщили ему,
что поведём его с нами в Серапион.
Но, кажется, не по нраву пришлась
ему наша шутка: теперь я помню.
И ещё два случая приходят на ум.
Когда мы совершали возлияния Посейдону,
он подался назад из нашего круга и отвёл глаза.
Когда с энтузиазмом кто-то из нас
воскликнул: "Да получит наше братство
благоволенье и защиту великого,
превосходнейшего Аполлона!" – шепнул Мирис
(другие его не слышали): "Не считая меня".

Христианские священники громко
молились о душе юноши. –
Я заметил, с какой заботой,
с каким огромным вниманием
к формам своей религии они готовили
всё для христианского погребения.
И внезапно меня охватило странное
ощущение. Я несомненно почувствовал,
как отдаляется от меня Мирис.
Я почувствовал, что он, христианин,
соединяется со своими, а я становлюсь
чужим, совершенно чужим. Я даже ощутил,
как подступает ко мне сомнение: что если я был обманут
своею страстью и был всегда для него чужим. –
Я бросился прочь из этого жуткого дома,
побежал со всех ног, пока не украло, не извратило
это христианство память мою о Мирисе.
 

25-й год его жизни

 
Он ходит в ту таверну регулярно,
где в прошлый месяц познакомились они.
Спросил – никто не знает ничего.
Он понял по ответам, что попался
ему какой-то неизвестный,
один из тех пронырливых парней,
что появляются и пропадают.
Но ходит он в таверну регулярно, каждый вечер,
садится и с двери не сводит глаз,
пока не одуреет совершенно.
А вдруг войдёт? А вдруг придёт сегодня?

Так длится три недели.
Его рассудок помрачён от похоти.
Он чувствует во рту вкус поцелуев.
Всю плоть от неизбывной страсти ломит.
Он слышит на себе прикосновенье тела гибкого.
Он жаждет с ним соединиться снова.

Он это всё пытается скрывать, конечно.
Но иногда плюёт на скрытность. –
Он знает хорошо, во что он влип.
Решенье принято. Как видно, жизнь себе
он исковеркает скандалом грязным.

 

 

Rado Laukar OÜ Solutions