15 апреля 2024  22:39 Добро пожаловать к нам на сайт!

Альманах

Русскоязычная Вселенная № 25 январь 2024 г.

Русскоязычные Нидерланды

 

Григорий Коэлет

 

Григорий Коэлет - поэт. Родился в 1954 году в Фергане. Окончил Ташкентский театрально-художественный институт. С 1990 г. в Израиле, с 1998 г. в Нидерландах. Поэт, художник. Публикации в журналах "ИО" (Иерусалим), "Звезда Востока" (Ташкент), "Зеркало" (Тель-Авив), "Митин журнал" (Санкт-Петербург) и др., а также в Интернет-проекте "Ферганский альманах".
 
 
СТИХИ
 
 
ЗАБЫТЫЙ КРАЙ

Живем под линией.
Кто ее прочертил?
Кто продлил нашу жизнь?
И отрастил гирлянду седых цветов...

Эти игрушки: мишки, зайцы, попугаи –
для детей нарисованы клоуном пестрым
и размножены на каждом лице,
на каждом окне, на всякой надежде,
кончающейся самоубийством.

В местах, где наша любовь цеплялась
в камнях виноградной лозой,
дикой травой под кромкой крыши –
узлы телеграфных проводов, растянутых
над детским криком, над бессмысленным
желанием жить или умереть.

ТРАЕКТОРИЯ

Гонимая ветром листва уплывала
В воронки пещер.
В борьбе со сном не проснуться всю жизнь,
Раскачиваясь от будней к будням.
Встретимся в лодке Харона,Не снимая руки с оболочки дней.
Мягкой руки в белых чернилах распавшихся
Черепков молочной бездны.

 


возвращение

    Можно вернуться в страну взглядов или жестов
    и случайно там умереть, вместо птицы или
    лошади. Люди не заметят исчезновения, смерть
    лишь картинка, которая иллюстрирует движение,
    причем часть движения. Ведь жесты и осколки
    взглядов, как письма, ложатся у дверей, на
    ступенях, где солнце и вечер длятся столетие.
    Это возможно представить, как мы, освещенные
    уходящим солнцем, сидим у стола, спиной
    к дверям и каменным статуям. На картине
    Брейгеля "Слепцы" я видел такие же напряжение
    и тишину, охватившие фигуры нелепого падения.
    Сейчас мы встанем и спустимся вниз, где
    висят лоскутки в ветвях инжира. Бывает
    время, когда нет сил встрепенуться, ожить.
    А музыка - скальпель, срезает цветы под корень.
    Я взял свою ладонь и словно на диске телефона
    набрал номера лилий и ирисов

пауза

    Огромный башмак летучей ладьи переполнен
    буквами языка ветвей и листьев. Еще вчера
    дерево касалось неба, сегодня оно повалено
    вниз, под колеса автомобилей.
    Жернова Баха перетирают зернистость будней.
    Пауза длится до горизонта и там между скрипящими
    дисками землетрясений повисла лодка, между молотом
    и наковальней.
    Плоские дни на палитре часов тонкой пленкой
    сворачивают мостовые в рулоны географических
    карт. Лезвия наших путей в масляной колбе
    тлеющей позы, хочется полюбить и возненавидеть,
    крепко вцепившись в поручни слов.
    Ножницы взгляда вскрыли дольки пылающей мякоти
    плода, мы провисаем в волокнах спонтанного
    танца. Тени выхвачены из грядущего органа
    мрака литопадом срубленного фонаря.
    Что-то внимало нас на поверхности
    черно-белого поля клавиш доисторического рояля.
    Вор Милосердия сколотая пауза - беззвучное
    напряжение остановившегося падения. В сумерках.

 


двое

    Я расскажу тебе сон. Как однажды
    провалился в снег.
    Лежал на спине, погружаясь все
    ниже и ниже.
    На дно мусорной свалки.
    Ты не услышал мой сон, укрывшись
    газетными новостями, тихо шептал:
    как я ненавижу.


капли росы

    Утром тот же пейзаж, та же дорога.
    Горят свечи.
    Автобус тащится вверх.
    Каждое утро я вспоминаю тебя -
    выросшую в цветочном горшке коралловую веточку.
    В отблесках белизны трели сверчка.
    В перевернутом автобусе капли росы.

бездна

    "Полые люди", - кричал Элиот
    выпавшему из окна Паунду -
    - мастеру выше чем он.

прозрение

    Размытые города - картинки
    прозрачности действий.
    Над кораблем затонувшим плывут
    неподвижные рыбы.
    Я тихо молился, совсем неумело,
    невидимый для себя.

негативы яффских ворот
 
    Вот кипарис. Выползла точка. Покачиваясь на осле.
    Где выход? Я прижался к стене. Птицы сидят на коврах.
    Прилип к месту. Скосил глаза, башня Давида рассыпается.
    Каменные блоки в небе зависли. Гора Мориа проснулась,
    отрывается от основ. Осел всадника потерял, покатился
    к стене, прижал меня. Машины на дыбы встали, колеса в
    воздухе крутятся. Осленок вдоль Западной Стены
    идет, спотыкается. Глаза у осленка большие, черные, блестят.
    Протянул я руки, опрокинул бокал, яблоки покатились.
    Ребенок их собрал, вырос до неба, не вместился в кадр.


ДВОЕ

Я расскажу тебе сон. Как однажды
я провалился в снег.
Лежал на спине, погружаясь все
ниже и ниже.
На дно мусорной свалки.
Ты не услышал мой сон,
укрывшись газетными новостями, тихо шептал:
как я ненавижу.

ОТЕЦ

Если это не я пишу, кто же двигает ручкой по этому листу бумаги?
Кто говорит эти слова, заслонившись куском целлофана?
Я не мог знать, как распадаются вылепленные лица и руки.
Скульптор ушел и не вернулся.
Я сидел на площади и лупил камнями муравьев.
Их расплющенные тела заполнили всю площадь.
Это не всё.
Я ронял их в бутылочки с водой и наблюдал, как они медленно умирали
От нехватки кислорода, как вытягивались их лапки, и они устав бороться
Опускались на дно.
Мой отец научил меня любить.
Он взял меня на руки и обжег недельной щетиной мои щеки.
От него шел запах тяжелой работы и одиночества.
Я потянулся к нему и вошел в стеклянные сосуды наполненные
Жидкостью.
И понял, что не страшно умереть, разглядывая жизнь в увеличительное
Стекло.
Ведь со мной мой отец.
Он обнял меня и выпустил птицей в небо.
Еще раз.
Хочу вернуться к тебе.
Я постоянно люблю тебя.
Твои скульптуры снова в земле.
Твои ладони уместили бы всю мою жизнь.
Мы расстались.
Ты лежал в реанимации и медленно уходил.
А я внутри по-прежнему ребенок, обоженный объятиями отца.

НА ОСТРИЕ СНА

Держась за подол, волочилась тень
по иероглифам мостовой.
Под столом пиршества, обгладывая кости,
прятались псы.
Я так презирал себя за то, что сумел
полюбить свою жизнь.
Слепым поводырем бежала мысль впереди
ее создателя.
Он вспоминал детство, окуная босые ноги
в теплую пыль.
Таким я застал его, пишущим планы на вечер:
позвонить, поехать...
В новом 5755 году по еврейскому летоисчислению
он уснул в маленькой кухоньке на сломанной
табуретке.
В полночь его обнюхал кот.
В половине первого он видел, как таракан
шевелил усиками в шкафчике от посуды.
Он никогда не плакал, когда вспоминал
свою жизнь.
А сейчас, если его разбудят, он очнется
младенцем.
Завтра не наступит никогда. Он не узнает себя –
грызущего бесконечно сладкое время.
Rado Laukar OÜ Solutions