13 июня 2024  16:53 Добро пожаловать к нам на сайт!

Русскоязычная Вселенная

выпуск № 20 от 15 октября 2022 года

Русскоязычный Израиль

 

Леонид Словин

 

Леонид Семёнович Словин (2 ноября 1930, Черкассы, Украинская ССР, СССР — 19 июня 2013, Иерусалим, Израиль) — советский, российский и израильский писатель и сценарист. Окончил Московский юридический институт (1952). Награждён медалями. Лауреат (дважды) премии МВД СССР и Союза писателей СССР (1970, 1984). Премии СП РСФСР и «Уралмаша» имени разведчика Николая Кузнецова. Член Союза писателей СССР (1977). Проработал в милиции 26 лет. В 1994 году репатриировался в Израиль. Жил в Иерусалиме. 

 

Ментовские хроники эпохи застоя

 

Списано со стенок бокса в Бутырской тюрьме

         Последний раз я был в Бутырской тюрьме лет двадцать пять назад. Снималась финальная сцена телесериала «По следу черной рыбы». Приговоренному к высшей мере наказания   объявляют, что его просьба о помиловании, направленная на имя председателя президиума верховного совета СССР отклонена.  « Вам понятно решение?» Несчастный смотрит на работника тюрьмы, на прокурора и повторяет все громче одну и ту же фразу: « Я не виновен! Я не виновен!» ( Он действительно осужден несправедливо).Происходит накладка. Текст озвучивается громко и его слышат в соседних камерах, и там начинают скандировать: «Суки! Он не виновен!». И вот уже кричат несколько этажей…
       Перед съемкой я заглянул в ближайший «бокс» - деревянный пенал для временного содержания, буде следователю надо на время отправить арестованного, однако, не назад, в камеру.
       О чем думает человек, потерявший свободу, оказавшись на короткое время один на один со своими думами в тесном ящике? О чем он пытается поведать, оставив несколько слов на стене? «Авось кто- то прочтет, прежде, чем это сотрут?!
      Вот, что я прочитал тогда:
«Ты не первый и не последний, Таня»
«одиночество – убийца души. Сенатор»
«дагестанцы! Я с вами, Женя»
« писать на стенах туалета, все знают, это не смешно,
                Среди гавна мы все поэты, среди поэтов мы гавно».
«пойдешь за правдой - сотрешь ноги до жопы».
«Смирнова –ментовка»
«Не живи уныло! 3 года и 6 месяцев общего!
«Не прожигайте будущего ради удовольствия!»
«Глобус! Ты –мент, а не вор!»
«Отец и любимая, простите! Новые Черемушки. 144 часть 2
Боже! Спаси и сохрани наши грешные души!»«… махал я эту совдепию!»
 

Раскрываемость

— Встаньте, кто был наказан за то, что не смог раскрыть тяжкое преступление...— фальцет начальника управления разносился обычно по непроветренному гулкому помещению, где происходило совещание оперативного состава.
По обыкновению, никто не поднимался. Таковых не было.
Скубилин обманчиво-приветливо смотрел в зал.
— Нет таких?
— Не-ет!
Так и было.
Никого из оперов нашего транспортного управления на Московской ж.д. ни разу прямо не наказали за то, что ему не удалось раскрыть кражу, грабеж, ограбление контейнера и даже убийство!
— А теперь встаньте, кого я наказал за укрытие преступлений от регистрации!
Заскрипели рассохшиеся стулья, вздыбленный волнами паркет. Клубы для совещаний уголовного розыска снимали всегда наименее престижные, пустовавшие,— чтобы не платить.
В разных углах зала поднимались оперативники. Московские вокзалы. Казанский, Курский — эти всегда шли первыми по числу укрытых. Киевский, Белорусский. Поднялась Рязань, Линейное отделение на станции Бирюлево, Перово, Бойня. Товарные станции с крупным оборотом грузовых перевозок, Брянск...
— Ну, ну...— генерал подбадривал робеющих. Спектакль этот повторялся каждые полгода.— Не стесняйтесь!
Оперативники в разных углах зала продолжали под-ниматься, пока не встал последний — откуда-то из Унечи, у которого нашли несколько дюжин припрятанных коммерческих актов.
Когда скрип паркета и стульев утихал, Скубилин оборачивался к президиуму, к прибывшим в Высокое собрание представителям министерства внутренних дел, административных отделов горкома и обкома, к деятелям комсомола — недоуменно разводил руками. Мол, поглядите на них, недоумков! Из президиума понимающе кивали: «Простота да недомыслие! Вот что наших людей губит!»
— Так зачем же вы укрываете?! - Аргументы эти мы слышали много раз. - Зачем?! Ведь мы вас привлекаем за это и будем привлекать к уголовной ответственности...   Если вы не дорожите собой, подумайте о ваших семьях! Не десятки. Сотни по Москве выгнаны с работы, арестованы и преданы суду! Я спрашиваю вас! Кому это нужно? Мне? Вам? Министру?
Мы расходились — и все шло по-прежнему.
Спектакль никого не мог обмануть.
Критерием работы была раскрываемость: процент количества раскрытых от общего числа зарегистрированных преступлений. Процент должен быть таким, что не снился и самым технически оснащенным полициям мира. Выход был один...
На девять раскрытых регистрировать одно нераскрытое.  "Укрывать от учета любой ценой!"
Рисковать работой, свободой.
Регистрировать нераскрытое, когда скрыть его уже никак невозможно!
Когда приходилось регистрировать нераскрытое преступление, даже начальство чувствовало себя так, словно подчиненные ставят перед ним чашу с ядом.
 

Ментовские истории 1

Подполковник Смердов - сорокалетний замнач 33-го отделения, породистый, красивый мужик одетый во все штатное, - приехал в кафе поздно.
    "Аленький цветок" уже закрыли, оставались одни завсегдатаи. Для них еще продолжало  работать  маленькое  варьете  с собственным эротическим ансамблем.
    Смердов ждал Люську в ее кабинете на втором этаже.
    Люська спустилась вниз, в зал. Она значилась в  кафе дежурным администратором.  В  ее  обязанности  входило  гасить вспыхивавшие скандалы между посетителями. Это случалось довольно часто.
    Отсутствовала она уже больше четверти часа.
    Смердов налил себе коньяка. Выпил.
    Будоражащее тепло растеклось по жилам.
    Люська все не шла. Была у нее здесь  еще и другая ипостась.
    Директор кафе, на деле хозяин заведения -Сергей Джабаров- значился де-юре люськиным мужем. Брак  их  был  фиктивным. Целью брака была люськина жилплощадь.
    За кругленькую сумму мафиози, приехавший с Кавказа, получил прописку и трехкомнатную квартиру в престижном Плотниковом переулке. В центре Арбата.
    За дверью послышались шаги.
    " Наконец-то..."
    Люська вернулась расстроенная. Поправила юбку.
    - Там Сергей внизу. Требовал, чтобы  я обслужила его друзей...
    - Сказала ему, что у тебя гость?
    - Он знает. Просто хочет, чтобы ты лично его попросил. Сволочь... - Люська налила в рюмки коньяка.
    - Обошлось?
    - Обошлось. Понял, что не пойду. Сразу  пристал:  "Скоро выпишешься из квартиры?"
    - А ты что? - Смердов усмехнулся.  Он устроил этот фиктивный брак, а потом сам и охладил пыл кавказца, который хотел, чтобы Люська немедленно оформила на него все документы на свою жилплощадь.  - Пообещала, что завтра же испаришься?!
    - Не-е... Как учил! Спокойно так ему: "Пойми: сначала мы должны развестись  официально, Джабаров..."
    - Умница.
    Смердов хотел привлечь ее, но она увернулась. Подошла к двери.
    - Это его Нинка крутит...
    Несовершеннолетняя стриптизерша эротического ансамбля Нинка - была новой пассией Джабарова. Нинка  уже успела забеременеть и теперь демонстрировала свою расслабленность и острый выпяченный живот.
    - Не терпится стать хозяйкой в моем доме...
    Сама Люська после продажи квартиры ютилась с детьми на площади матери.
    - Да-а... - Смердов взглянул на часы. Люська перехватила его взгляд.
   Подошла к двери, прислушалась.
    Внизу было тихо.
    Люська заперла дверь на ключ, сняла деловой  из красного твида пиджак - атрибут ее  исполнительной  власти,  принялась стягивать юбку.
    Окна кабинета  были  завешаны  шторами.  Снаружи  ничего нельзя было  увидеть.  Внутри,  кроме  письменного  стола  с телефоном  и  настольной  лампы,  в  помещении  стояло   еще огромное мягкое кресло.
    Любовникам не раз уже случалось им пользоваться.
    - " Пойми, - я ему говорю, - меня и так уже вызывали на Петровку... - Мысль о мафиозном хозяине "Аленького цветочка" не оставляла ее и сейчас. - Спрашивали, в каких мы  с  тобой отношениях. Никто так не делает, Джабаров! Мы  должны  пробыть в браке уж никак не меньше года, если хочешь,  чтобы  и комар носа не подточил..."
    - Иди сюда...
    Она волновала его - зовущая, в короткой тесной юбке, демонстрировавшей мясистую упругость плоти, с выпирающим из под ткани вздыбленным лобком, с крутыми  сосками  под  белой  полупрозрачной кофточкой.
    - Сейчас...
    Она выскользнула из юбки, быстро набросила ее  на спинку стула, подалась навстречу. Смердов мягко опрокинул ее в крекрсло.
    Люська успела договорить:
    - А то еще посылает меня к клиентам, сволочь!  -  У  нее были горячие руки. - Где ты?
    Он уже брал ее.
    Шепнул, задыхаясь:
    - Не беспокойся. Скоро вернешься в свою квартиру, домой, к себе на Плотников... Насчет Джабарова я уже  сказал,  кому следует...
    Свернув на полном ходу в  Плотников  переулок  "москвич-427" с визгом затормозил. Снег полетел комьями из-под колес, никого не задев.
    Голубоглазый, с пшеничной копной под  фуражкой, милицейский лейтенант - Волоков - он же Волок - выбрался  из "москвича" на тротуар, секунду подождал, пропуская  крутую симпатичную телку.
    - Какие женщины! И без охраны! Может, проводить?
    - Где же ты раньше был? Радость моя...
    Девица хмуро взглянула на него, цокая каблучками, прошла мимо.
    - Надо же! И тут опоздал!
    Волок с ленцой направился к подъезду.
    Оставшийся на месте водителя  коренастый, сипатичный, в нежно-сером импортном пуловере под курткой - Голицын  - развернул сложенную вчетверо газету, один  за  другим  принялся проглядывать заголовки, по ходу их комментируя.
    - "Информация о работе 3-го съезда Кубы..." Делать им не хера... "Пленум избрал товарища Ельцина кандидатом  в  члены Политбюро." " Бригада дает наказ депутату..."
    Сами тексты его не интересовали.
    - Вешают людям лапшу на уши...
    Он на секунду отложил газету. Обернулся.
    Милицейский лейтенант был уже в подъезде.
    С силой громыхнула дверца лифта.
    Вздрогнув  на  старте,  кабина  толчками,  пошла  вверх. Маршрут мента в пустоте лестничного  колодца  был  обозначен ничего не говорящими уху звуками.
    Голицын в машине вернулся к газете.
    Вверху Волоков снова прогремел лифтом. Теперь уже на пятом этаже, у люськиной квартиры, где жил Джабаров.
    Там Волок вышел из лифта. Медлительно прошел  к стальной двери, упакованной в дерматин. Нажал на звонок. Подождал, пока изнутри произойдет помутнение дверного глазка.
    Открыть ему не спешили. Да и он не торопился. Знал порядок. Окинул взглядом недавно покрашенные стены, поднял глаза к потолку.
    Волокова в квартире и на этаже знали - он  уже несколько раз приходил к Сергею Джабарову, отбирал от  него объяснения на имя начальника милиции по поводу прописки.
    Затем, по окончанию официальной части визитов,  Волок  и Джабаров вместе ужинали.
    Иногда, кроме хозяина за столом оказывались  еще  гости. Как правило, кавказцы, телохранители. Волок видел их в "Аленьком цветочке" - крутые молодые парни, таких теперь можно было встретить в Москве на каждом шагу.
    Поужинав, они на своем языке обсуждали дела, а Волок еще какое-то время смотрел во второй комнате парнуху  по видику. Перед тем, как лейтенанту уйти, Джабаров  лично  на  посошок наливал ему отличного коньяка...
    Наблюдение за Волоком через  дверной  глазок  на этот раз заняло  не
более минуты.
    Наконец громко загремели запоры.
    Сергей Джабаров - в шерстяном спортивном костюме с вышитыми американскими стервятниками во всю грудь, сорокалетний, килограммов на 120, неохватный в талии мужик, мастер спорта, с крупной головой, с отвисшими брезгливыми  губами,  открыл
дверь.
    - Че? Опять?
    - Ты же знаешь...
    В отделении милиции не без участия соседей  тоже склонны были рассматривать брак Джабарова с Люськой как незаконную сделку, скрывавшую спекулюцию жилплощадью.
    - Опять.
    - Козлы...
    - Ну! - беспечно подтвердил Волок.
    Он видел, как широченная ладонь  кавказца,  сжимавшая газовый баллончик, успокоенно скользнула в карман.
    - Скажи: че им неймется?! - У мафиози были все основания считать лейтенанта абсолютно неопасным, купленным им на корню. - Проходи.
    - Я уже иду...
    Квартира была трехкомнатная,  улучшенной  планировки,  с двумя туалетами и лоджиями. Кухня тоже была преогромная. Первоклассные эти дома на Арбате теперь строили отменно, под новую номенклатуру, бывавшую на Западе и вошедшую во  вкус тамошней комфортной жизни.
    - Садись, сейчас вместе позавтракаем...
    Джабаров на кухне жарил яичницу со свежими  помидорами и смотрел телевизор. По телевизору шла обычная утренняя мура - мультики, реклама.
    Кавказец был один.
    - Ты завтракай... – Волок покачал головой - Только быстро. Я не буду.
    - Че так?
    - Твоя жена, Люська, сейчас в Округе. У начальника. Ее вызвали...
    Разговаривая, Волоков косил в  телевизор  на  мультик  - типичный мент, которого служба научила не  принимать  ничего близко к сердцу.
    - Теперь нужен ты. Они хотят говорить сразу с вами обоими...
    Джабаров дернулся.
    - Приспичило им!..
    - Как всегда. Теперь говорят: следует, наконец, решить окончательно...
    - С утра должны паркетчики приехать... - Мафиози ножом и вилкой растащил яичницу и помидоры  по  сковородке.  -  Надо привести тут все в божеский вид...
    Квартира была полупустой. Люськина мебель  была частично вывезена, частично выброшена. Новая - купленная Джабаровым - стояла неразобранной.
    - Помощник как раз поехал за работягами...
    - Борец?
    - Муса.
    Команду свою Джабаров набирал из бывших спортсменов, теперь на завоеванной части Арбата они давали к р ы ш  у  заезжим каталам - картежникам...   
     Волок знал Мусу.
    Как секьюрити он был наиболее профессиональным  -  борец, - такой же высокий, неохватный в  талии,  как  и сам Джабаров. Судьба благоприятствовала Волоку. Присутствие Мусы в квартире  могло  бы сильно все осложнить.
    - И машину я отослал... – посетовал Джабаров. -  Хоть бы зараннее предупредили!
    " Еще чего!.." - подумал Волоков.
    Сказал без нажима:
    - Машину я достал.
    - Что хоть они все-таки там базарят?
    - Начальство решило закрыть материал. Поставить точку на всем. Самый момент...
    - Черт бы их побрал...
    Волок кивнул: это было само собой разумеющимся.
    - Придется ехать... Кстати! - Джабаров на минуту оставил сковороду. - Насчет строительного вагончика тебе ничего не удалось?
    Хозяин "Аленького цветочка" уже несколько  недель искал времянку, чтобы поставить у себя на участке.  Лейтенант как-то сказал, что попытается помочь.
    - Мне тот вагончик вот-так нужен...
    Будничные заботы не оставляли мафиози даже в этот -  ключевой, как потом оказалось, момент в его жизни.
    - Ничего пока не предвидится. - Волок действительно занимался вагончиком - хотел подзаработать. Поэтому  его  сожаление  было вполне искренним. - Я всех обзвонил...
    - Мне обещали. Но только через полгода!
    " Значит, никогда!" - подумал Волок.
    Джабаров, стоя, принялся за яичницу. Сразу  прихватил на вилку добрую половину.
    Лейтенант на правах своего  человека  прошел  во  вторую комнату, там тоже  работал  японский  телевизор.  Передавали урок испанского языка.
    Волок переключил программу, вернулся к мультикам  - сразу, ни о чем не думая, ушел с головой в незамысловатый сюжет  - типичный милицейский олух, тип второгодника с задней парты.
    Мафиози не принимал его всерьез. Крикнул с кухни:
    - Выпьешь? Возьми там, в баре...
    Волок отозвался, не оборачиваясь:
    - Сегодня нельзя. Сразу поймают.
    - Ну что ж поедем... - Джабаров выключил плиту. – Если ненадолго...
    - Обещали, по-быстрому. Вырубать ящик?
    - Давай.
    Волок на хду щелкнул пультом.  Проходом задержался ещеу штанги в углу. Но поднимать не стал. Джабаров был мужиком солидным -  и  вес  тягал соответственный.
    - Я готов...
    Джабаров уже жалел, что согласился.
    Визит в милицию не вписывался в его распорядок дня.
    Днем в "Аленьком цветочке" предстояла небольшая разборка - там же позднее должен был состояться обед с нужным человеком из республиканской прокуратуры.
    - Пошли... -  Мафиози снял с гвоздика у двери, где висели две пары ключей, вернюю пару. – Всегда они где-нибудь подсуропят, козлы...
    Волок вышел первым, вызвал лифт.
    Разговаривая о купленном Джабаровым участке, спустились в подъезд.
    - Не успеешь заметить, как весна. А там уж строиться надо начинать...
    - Это уж так заведено...
    Увидев их, Голицын за рулем свернул газету, включил зажигание.
    - Привет...
    - Привет.
    Джабарову он сразу не глянулся, кавказец снова пожалел об отсутствии Мусы - силач-телохранитель был бы сейчас очень кстати.
    - Это вы на таких машинах теперь ездите? -  Джабаров оглянулся на Волока. Лейтенант развел руками.
    - И таких нет. Еле выпросил!
    Голицын перебил бесцеремонно:
    - Бензина мало, начальник. Если по дороге не заправимся, не доеду...
    - Заправимся, - Волоков отмахнулся беспечно. - У меня тут есть один на примете. Заправит прямо в гараже.
    - Далеко? - спросил Голицын.
    - Рядом...
    Лейтенант хотел сесть с водителем, но раздумал. Устроился вместе с мафиози сзади. Сиденья были новые, по-хозяйски укрытые целофаном. Скомандовал:
    - Сейчас направо!..
    Объяснять не пришлось. Водитель знал район, с  ходу вписался в ближайший поворот к мрачноватому ряду гаражей.
    - Дальше?
    - Еще направо! И прямо.
    Волоков дотянулся через сидение, включил радио:
    - " Теперь уже не дни, а часы отделяют  наш  народ...  - фальшиво обмирая, завел диктор, - от той долгожданной минуты, когда в Москве на свой самый важный форум  соберутся  лучшие представители рабочего класса, колхозного крестьянства и ин-
телли..."
    - Выключи ты эту херню! - потребовал водитель.
    - Да ладно!
    Под патриотическую риторику въехали в унылый ряд закрытых гаражей.
    Волок показывал:
    - В конце еще раз направо. И прямо.
    - Понял. - Голицын шустро разворачивался. - Сюда?
    Он вогнал "москвич" в последний тупик.
    - Да здесь целый проспект! - Оглядевшись, добавил.- Улица Россолимо!
    Это был сигнал.
    Всегда чистенькая улица Россолимо, названная в честь основоположника советской детской  неврологии,  была  известна среди ментов своим судебным моргом. В него свозили  трупы со всей столицы.
    Голубоглазый Волоков держал пистолет наготове.
    Это была "ческа збройовка".
    Он выстрелил в мафиози в упор. Пуля прошла  затылок Джабарова, но неожиданно изменила  направление  -  повернула  в плечо.
    - А-а!.. Сволочи...
    Мафиози оказался живучим - раненным плечом  легко  отбил руку Волокова с пистолетом, схватился за  дверцу.  Навалился всей тушей.
    Джабарову не хватило секунды.
    Голицын перегнулся через спинку сидения, ударил его снизу ножом в грудь. Волоков выстрелил еще раз. Потом еще, контрольно. Джарабов обмяк, сполз вниз.
    - Давай целофан! Живее! - Голицын перегнулся прижал тело мафиози. - Ну, ты и стрелок, Волок...
    - Да, ладно.
    - Все! Погнали...
    Путь предстоял неблизкий.
    - Я пересяду к тебе.
    Телефон на полу, у кровати, протарахтел негромко и сухо, словно жесткокрылый  жук-носорог  в спичечном коробке.
    Игумнов - тридцатичетырехлетний начальник розыска - крепко сбитый, крутой, с тусклым рядом металлических верхних зубов -  еще не отходя  от сна, подхватил трубку. Взглянул на часы.
    Было начало четвертого. Звонил дежурный:
    - Приказ: срочно прибыть в отдел.
    - Что -нибудь случилось?
    Дежурный был своим. Не стал темнить.
    - Сам знаешь. Приезд делегатов...
    - Не сегодня же! Ты чего?!
    - Штабная игра. И проба заодно...
    Игумнов беззвучно выматерился, подошел к окну..
    Все намеченное с вечера летело в тартарары.
    Близко, на лоджии, обмирали голуби. Они  прилетали поздно, когда все спали, и исчезали утром, оставляя вещественные знаки ночной миграции.
    Он быстро оделся.
    Жена лежала с закрытыми глазами. Но Игумнов знал: она не спит. Он и сам плохо спал в ее огромной по обычным меркам четырехкомнатной квартире на Тверской-Ямской.
    За голубями, по другую сторону улицы, в двенадцатиэтажке, окна были темны. Рядом с аркой, внизу, крутилась подозрительная пара. В доме жил вновь избранный первый  секретарь  МГК, переведенный из Свердловска. Фамилию Игумнов не запомнил, да она и не нужна была. Мало ли их назначают и снимают вокруг.
    "У них своя свадьба, у нормальных людей - своя..."
    - Вызывают? - Жена так и не открыла глаза.
    - Спи...
    Он положил ладонь ей на затылок.
    " Классически правильные пропорции. Ясность и полное ототсутствие двоемыслия..."
    Высшей номенклатуре в своих семьях удавалось иногда выращивать по-настоящему совершенные экземпляры.
    Когда они поженились, ее номенклатурная родня была в трансе от этого выбора. И продолжала так оставаться все это время.
     - Пока...
    Он вышел на лестницу. Осторожно прикрыл дверь.
    Дом был необычный. Огромная лестничная площадка  на  две квартиры размером напоминала вестибюль обычного кинотеатра.
    "ХХVII Създу любимой Партии - энергию и жар нащих сердец" - висело рукописное обращение в подъезде. Внизу  шли подписи жильцов.
    Громкие фамилии, известные когда-то  каждому  школьнику. Ныне - сплошь персональные  пенсионеры,  бывшие  функционеры партии...
    " Номенклатура..."
    Мимо дремавшей консьержки Игумнов выскочил  наружу.
    В переулке было пусто. Транспорт еще не работал. На нескольких пожарных машинах впереди развешивали навязшие в зубах лозунги - наглядную партийную агитацию:
    "Встретим Съезд новыми трудовыми..."
    Окончание Игумнов не увидел, двинулся к  стоянке  такси.
Там тоже все было красно от транспарантов.
    Знобкая  февральская  изморозь,  пока  он  искал  такси, казалось, еще больше усилилась.
    Поодаль, на Тверской разгорался скандал: шедший  в  парк автобус вломился в фургон аварийной помощи с предсъездовским оформлением.
    Поломанные ЦКовские призывы валялись вдоль тротуара. Гаишники ночной смены составляли протокол, переругиваясь, замеряли тормозной путь.
    "Совсем заколебали со своим съездом..."
 

Ментовские истории 2

Генерал Скубилин с хода начал выступление.
      Но заговорил не о том, что все от него ждали. Совсем о другом,  что внезапно отодвинуло для него убийство Сохи на второй план и стало важнее  остального.
      Убойная статья в свежем номере «Городского комсомольца»!    
      Злополучный материал Игумнов видел в электричке по дороге в Домодедово. Пассажиры вокруг, как он заметил, тоже вперились в строки, набранные  жирным шрифтом на фоне фотографии столичного терминала.
       Статья носила название, типа  «Беспредел  на Курском вокзале» . 
Дальше как водится - «Милиционеры- изверги, почище, чем в багдадской военной тюрьме. Унижение и издевательство. Прокуратура  сказала свое слово.»
      Скубилин  еле сдерживался.
      - Вся Москва только и говорит об этом... Два подонка бросили тень на труд тысяч сотрудников милиции,  честно исполняющих ... Подонки!  Люди пили пиво, никому не мешали... Придрались...  В наручниках волокли  по асфальту... Я  уже дал команду. Грязной метлой...  Прокуратура возбудила уголовное дело...
      А между строк, которые Игумнов прочитал в электричке, виделась другая - привычная картина.
       Нескончаемый пятничный поток пассажиров. Многие успели изрядно поддать. Предчувствие рывков и драк. Ощущение тревоги. И  тут же мужики,  предпочитающих пить пиво там, где для мента и без того все напряжено. И  единственный на всех сержант - скорее всего, не москвич, москвичи в постовые идут редко, а откуда-нибудь  из под Рязани –  первогодок, мишень для насмешек, которые любители пива со всех сторон отпускают на его счет....
        И кто-то, должно быть, был наглее  других. Постовой не выдержал. Подошел. Козырнул, как учили. Потребовал  документы. Тот наверняка отказался предъявить, иначе бы корреспондент об этом сообщил. А то, может, и послал рязанца с хода…  Постовой решил его доставить. Не видел иного выхода.
      Между тем выход был.
      «Сделать вид, что ничего не замечаешь. Не видишь, не слышишь. Уйти в вокзал, в дежурку. Не важно, куда...»
      Статья в газете и генерал Скубилин косвенно призывали к тому.
      «Не влезай! Пусть, млин, хоть на головах ходят!»
      После статьи в газете бедолагу  ждало уголовное дело и суд. Заодно и второго мента, который рискнул придти на помощь. Они-то чудаки,  мягко выражаясь, в тот момент считали, что выполняют свой служебный  долг!
        Между тем прокурор, к которому автор корреспонденции не замедлил обратиться за комментарием, не дав себе труд разобраться – тут же успокоил возмущенную действиями постовых общественность:
        - Вопреки расхожему мнению будто прокуратура  во всех случаях автоматически принимает сторону милиции, заверяю вас в том, что все обстоит  в точности наоборот. Пользуясь случаем снова прошу сообщать в прокуратуру о всех случаях нарушениях закона со стороны стражей общественного порядка  и обещаю, что все виновные понесут заслуженное наказание...
      « Чистейшая правда...»
      Игумнов тяжело пошевелился.
      Лучшего подарка прокуратуре, чем помочь ей  посадить мента, трудно придумать.
       Арестовать постового, который всегда под  рукой, легче, чем раскрыть заказное  убийство. В  отчетности прокуратуры  для привлеченных к ответственности ментов даже существовала отдельная графа.
      «Козлы!..»      
     И для журналистов абсолютно беспроигрышная и востребуемая тема. Нетрудно представить, как газеты расписали бы сегодняшнее происшествие с Качаном, стань оно  известным.Тут и транспортному прокурору  нашлась бы работа.
       «Ментам верят, когда в них стреляют! Старая истина...»
 

Бронежилеты отрывок

Несмотря на поздний час, было душно. Платформы заполняла уже почувствовавшая тревожный воздух многомиллионного города толпа прибывших. Гремело радио,
передавая суетливые, предназначенные для внутреннего пользования объявления.
Игумнов и его напарник Борька Качан все еще торчали в открытом полуэтаже. Здесь было по-прежнему малолюдно. Несколько молодых девиц спали в маленьких креслах, сжимая во сне голые коленки.
— Шоу-ркк!..— В рации у Игумнова раздался треск. На связи был начальник отдела Картузов.— Р-кк...
Игумнов вырубил рацию: треск выдавал их с головой.
«Только бы Картузов не полез сейчас, не ко времени...— Игумнов знал своего начальника.— Иначе козел этот с ходу превратит нас в две дырявые красные перфоленты...»
С места, где стоял Игумнов, козел, которого им пред-
стояло брать, был хорошо виден.
Крепкие накаченные ляжки. Выгоревшие, цвета про-
шлогодней соломы, светлые волосы. Крутобокий череп,
похожий на чугунок. Белых тонов хлопковая куртка.
Куртка скрывала новейшую модификацию ручного стрелкового оружия. Тридцать четыре сантиметра упакованного огня. Тысяча двести выстрелов в минуту.
Опасения Игумнова оказались не безосновательными.
Со стороны перрона показался импортный самосвал-мусорщик — гигантский, с оранжевой бугристой спиной тропический жук. С включенными фарами он медленно втягивался под своды продуваемого ветрами сквозного
полуэтажа.
Наслышанный об успехах израильских спецкомандос, о победах, одержанных ими благодаря игре живого во-
ображения и выдумке, Картузов с помощью самосвала-
мусорщика готовил здоровую плюху просочившемуся
в Москву с только что прибывшим поездом боевику.
«Неужели израильтяне так вот и перли, когда штурмовали аэровокзал в Энтеббе или самолет в кипрском порту? — подумал Игумнов.— И где Картузов уложил группу захвата? Неужели в мусоросборнике? Или они подойдут сбоку —
в униформе путейцев поверх титановых бронежилетов?»
Он взглянул на неизвестного, как раз в эту секунду тот едва заметно передернул плечами: ему понадобился туалет.
Мусорщик был уже рядом, он действовал крайне нерешительно и неуверенно. Против ближайшей девицы, судорожно сжимавшей во сне коленки, водитель на мгновение задержался, переключил скорость. Девица даже не проснулась.
Маневр мусороудалительной техники в неурочный час тем не менее не остался без последствий.
Неизвестный поднял стоявшую у ноги сумку — оранжевый жук полз к месту, где он находился,— обошел Игумнова и Качана и начал спускаться вниз, в цокольный этаж.
«Пошли!» — показал Игумнов напарнику.
Тяжелым, молодым, крепко сбитым телом он работал под блатаря. Верхний ряд зубов сплошь блестящий. Из металла. Все лето Игумнов ходил в «варенке» и «адидасах».
Борька Качан — коротко стриженный, круглоголовый — мог показаться со стороны и грузчиком магазина, и преподавателем физкультуры.
Медленно, каждый со своей стороны, они двинулись
к эскалатору, в то время как мусорщик выключил фары, остановился в недоумении, не дойдя всего несколько метров до лестницы.
Детище всемирно знаменитой западногерманской фирмы, наряду со многими общеизвестными достоинствами, имело, по крайней мере, один существенный недостаток — полностью было лишено способности преследовать вооруженного преступника по самодвижущимся ступеням. По приказу из рации машина замерла, водитель начал подавать назад.
В ту же минуту несколько мужчин показались в вестибюле со стороны площади, быстро протопали к спуску
в цокольный этаж.
— Эй! — окликнул один из них Игумнова.
Игумнов остановился. Его насторожила целеустремленность, с которой действовала группа.
Дальнейшие события развернулись молниеносно.
— Закурить найдется? — Рыжий — с глубокими провалами глазниц — схватил Игумнова за руку. В глубине провалов поблескивали крохотные зеленоватые зрачки.
Это был предлог.
Игумнов на секунду приоткрыл золотой ряд во рту:
— Уголовный розыск.
— Тихо! — приказал Рыжий.— Назад...
Нападавшие были, как на подбор, сильные, молодые мужики — в теле, но чуть перекормленные и упакованные не по погоде: в куртках на пуху — они будто собирались на подледный лов.
Игумнов убрал голову. Он успел вовремя. Чей-то здоровый кулак пролетел в миллиметре от его подбородка. Нападение было ничем не спровоцированным, молчаливым, внезапным. Нападавшие были трезвы. Но в резкости они уступали вокзальным оперативникам, поднаторевшим в силовых задержаниях и драках.
— В сторону! — крикнул Рыжий.
Раздумывать было некогда. Игумнов отступил на полшага, сцепил кулаки и снизу вверх, словно цепом, с маху врезал в подбородок — рыжая, слегка курчавая голова мгновенно запрокинулась, будто оборвались соединявшие ее с мускулистой шеей жилы-канаты. Сплетенные игумнов-ские маховики взлетели вверх и снова с силой обрушились — на этот раз уже вниз. Рыжий упал.
Игумнов схватился за пистолет:
— Руки! Живо!
Качан, тоже с пистолетом, ногами и свободной рукой принялся выстраивать нападавших вдоль лестницы.
— Быстро!
— Это недоразумение! Свои!..— крикнул кто-то.
Игумнов уже и сам это понял.
Это тоже была группа захвата. Под куртками у них топорщились бронежилеты. Кто-то не хотел, чтобы вокзальный уголовный розыск выхватил из-под носа у него жирный лакомый кусок, каким был преступник с мини-пулеметом.
«Они — не из милиции»,— подумал Игумнов.
В милиции бронежилеты были редкостью.
Когда они впервые появились — в американской полиции — их, как водится, пресса в Союзе подняла на смех. «Средство — чтобы блюстители порядка не брали взяток»,— написала милицейская газета о спецоблачении нью-йоркского полицейского для борьбы с гангстерами.
— Руки! — прохрипел Игумнов еще яростнее.— Не сходить с места... Качан, держи их!
Все происшедшее не заняло и двух минут. Сбивая дыхание, Игумнов сбежал по лестнице в цокольный этаж. Он больше не думал об опасности.
«Подонки! Подонки...»
В широченном вестибюле было полно людей, никто
и не заботился о сне.
Неизвестный быстро шел вдоль прилавка, где предприимчивый делец под видом выдачи под денежный залог книг для прочтения, по-черному торговал дефицитной литературой.
«Ну, конечно, в туалет...» — подумал Игумнов.
За книжным спекулянтом начинался кооперативный сортир — сверкающий беспредел белого и голубого кафеля, никеля, светильников и рок-музыки. Неизвестный правил именно туда, но прежде ему понадобился автомат для размена денег.
Игумнов отыграл несколько потерянных секунд: он на ходу скомандовал по рации:
— Внимание! На лестнице у цоколя драка... Окажите помощь! Командиру отделения — срочно в цокольный этаж!
Неожиданно в конце зала он увидел старшего сержанта, махнул рукой: «Скорее!»
Неизвестный уже пришел в царство кафеля и светлой музыки, он бросился за ним. Впереди застыла какая-то пара — у них была крупная купюра.
— Два билета,— сострил мужик.
Жена хихикнула:
— Сидячих.
Игумнов обежал турникет, оттолкнул замешкавшегося дежурного, проскочил к кабинам. Старший сержант уже вбежал следом.
— Сюда!
Кабины располагались на возвышении.
«Здесь!»
Белые легкие кроссовки, видневшиеся под дверью, были повернуты носками наружу.
«Либо расположился надолго, либо... Может, ждет — с пальцем на спусковом крючке?!»
Внезапно над кроссовкой показались две руки, подхватили развязавшийся шнурок.
Игумнов показал старшему сержанту на дверь, тот силой рванул ее на себя. Казалось, он мог сорвать дверь вместе со всем многокабинным стационарным сооружением.
Игумнов буквально вмял неизвестного в стену. Похожее на спортивный снаряд оружие грохнулось на пол.
Какие-то люди выскакивали из кабинок, подхватывая незастегнутые штаны, бежали к дверям.
В туалет вскочил второй милиционер.
Неизвестного с надетыми на руки наручниками усадили на унитаз, развязали шнурки на кроссовках, сорвали на брюках опорную пуговицу. Теперь он не мог убежать.
— Поведете без меня! — скомандовал Игумнов.— Вызывайте дополнительный наряд и офицера...
Сам Игумнов, завернув пистолет-пулемет в куртку, спеленутый ремнями — брючными и уходящими под мышку, к спецкобуре,— бросился назад к лестнице.
К его появлению обстановка там упростилась.
Качан убрал пистолет и стоял рядом с двумя милиционерами, державшими наизготовку черные резиновые изделия «РП-76», попросту — резиновые палки.
Нападавшие, собравшись в круг, тихо обсуждали свои дела. Вид Игумнова — с пистолетом в кобуре под мышкой и портативным автоматическим оружием чужого спец-наза, завернутым в варенку,— не произвел на них впе-
чатление.
— Документы! — сказал он.
Рыжий спокойно достал красную книжечку, раскрыл издалека.
— Любуйся, хомут!
«Если хомут, тогда и так ясно! Любимое вами прозвище ментов...»
Он все же провел глазами по голубоватому с разводами развороту. Смежники никогда не давали удостоверений в чужие руки.
«Так и есть! Майор Козлов Александр Сергеевич... Комитет государственной безопасности... На этот раз не стали козырять своими МУРовскими ксивами – документами прикрытия…"
— Сечешь? — набычился Козлов.
— Я думал, вы только по кино да по баням. Кто в рабочее время ходит...
— Я тебе эту баню припомню!
— Пошел ты... Это тебе за хомут!
— Отставить! Немедленно отставить!
Из наземного вестибюля скатился круглый, накачанный, как баллон, подполковник Картузов.
— Прекратите! — Его успели поставить в известность
о случившемся.— Приношу извинения от себя и от всего отдела...— Картузов засуетился.— Вышло недоразу-
мение!
— На хера ты нужен со своими извинениями...— сказал Рыжий.
— Я сейчас навел шороху! Век будут помнить...
— Давай так. Вы передаете задержанного нам. Мы ставим в известность руководство о вашей роли при задержании. Ходатайствуем о поощрении. Инцидент будет считаться исчерпанным.
— Эх! Не получится! Я ведь позвонил Скубилину! А генерал наверняка поставил в известность Главк! А может, так: мы ставим в известность ваше начальство? Генерал наш подпишет... Только — на чье имя? Вы ведь транспортники... Какое управление? — Картузов был сама благожелательность и мир, но Игумнов знал шефа.
«Этот своего не упустит! Не мытьем, так катаньем!
В ногах будет валяться, а свое возьмет...»
— Вы нам только подскажите управление и фамилии...— гнул Картузов.
Задержание вооруженного преступника могло обернуться правительственной наградой.
Могло — вовсе ничем.
Или индульгенцией на первый промах.
В свое время, когда задержали знаменитого детоубийцу Ионесяна — как рассказывали,— того тоже задерживали у подъезда. В Казани. Каждый, кто успел дотянуться до преступника, получил кто оклад, кто фотоаппарат. Даже начальник паспортной службы.
— В таком случае ничего не надо,— сказал Козлов.— Поступайте, как считаете нужным.
— А то смотрите! Мы — всегда за контакт...— Картузов сразу заспешил.— Одно дело делаем для народа.— Он обернулся к Игумнову, все еще державшему свою опасную ношу.— Идешь?
Не дожидаясь розыскников, Картузов так же упруго покатил по лестнице вверх. За ним двинулись оба милиционера с резиновыми колотушками.
Качан — самый молодой,— отмолчавшись в присутствии начальства, принялся чистить рукавом брюки.
Рыжий зло смотрел на Игумнова.
— Запоминаешь? — Игумнов сверкнул хулиганским
рядом зубов.
— Зачем? Я вас и так, хомутов, знаю, как облупленных.— Он показал на Борьку.— Это — Качан. Оперуполномоченный. Твой любимчик. Ты начальник розыска — Игумнов. Службу начинал в восьмом отделении ГАИ на спецтрассе. Потом тебя оттуда выставили.
— Все?
— Никакой ты не Игумнов. Носишь фамилию матери.
— И что?
— Ничего. Настанет день — и мы снова встретимся. Поговорим...— Рыжий помолчал. Коллеги его тоже молча
чистились. Охорашивались перед возвращением к своему начальству.— Как у тебя раскрываемость преступлений? Небось под сто процентов гонишь? И все за счет укрытых? Так?
Рыжий точно знал деликатную проблему уголовного розыска.
— Ладно. Иди... Это ведь твой начальник — Картузов, бывший скубилинский холуй...— Козлов показал назад, на лестницу.— Что он тут плел про разговор с генералом? Дураков нашел!
Майор Козлов был полностью в
курсе их дел.
— А между прочим, мы уже встречались, Игумнов. Не помнишь? Доставляли одного к вам в дежурку... Ты был ответственным. Забыл? Ну, до встречи. Чао, бамбино.
 

Нужно ли менту высшее образование?!

В библиотеке "Кирилл и Мефодий" серьезно обсуждался вопрос «Нужно ли милиционерам высшее образование?» За ним по существу скрывается другой и более глубокий: « Что надо сделать, чтобы российский милиционер стал интеллигентным, доброжелательным, справедливым?» Большинство участников форума высказало свои претензии к милиции как раз в нравственно-этической сфере. Никто не посетовал на низкий уровень знания ментами теории государства и права. На орфографию обратили внимание всего несколько откликнувшихся. Но орфографию изучают не в высшей школе, а в начальной. Вода в аквариуме перемешивается. В обществе та же самая степень образованности, интеллигентности, доброжелательности. Тем не менее никто не ставит вопрос: пригодилось ли высшее образование эпатирующему своими хулиганскими выходками депутату или известной поп-звезде...Российская милиция полностью отражает лицо общества. Честный сотрудник милиции ведет борьбу на нескольких фронтах – с преступностью, с оскорбительным предубеждением окружающих, которым он посильно служит, и с делающим карьеру собственным начальством, толкающим его на нарушение закона во имя показухи, статистики и пр.  Дайте молодому, честному работающему сотруднику достойное содержание, чтобы он не думал, где раздобыть денег до зарплаты и материально поощряйте дальнейшее его продвижение в образовании. Сегодня частный охранник за 4-5 суточных дежурств в офисе получает больше, чем иной офицер милиции в месяц, не говоря уже о постовых. А ведь степень риска у них разная! Посмотрите статистику, сколько ментов гибнет ежегодно. Общество и не вспоминает о них. Увы! Ментам верят, когда их убивают. А так они – постоянные герои анекдотов. Кто помнит сегодня Веру Алфимову – молодую милиционершу, убитую при нападении на инкассаторов у магазина «Молодежный» в 1986 году. Но памятник в Москве поставят не ей и не таким, как она. Общество собирается изваять  Дядю Степу,по сути не имеющего никакого отношения к славе и боли российского милиционера. Отрадно, что хотя бы этой пародии на мента никто не ставит в вину отсутствие высшего образования и интеллигентности...
 

Швили...

        - Начальник, есть у тебя корка черного хлеба? Я буду бросать этот хлеб на пол, топтать и клясться!.. Не знаю я, чьи это вещи. Не знаю никаких… - Далее следовали фамилии двух других задержанных. – Я приехал сам по себе… Один… Клянусь мамой!
       Накануне их сдала хозяйка квартиры.
       Всех трех. Черных. С чемоданами.
       В чемоданах оказались десятки пар босоножек собственного пошива.   
       - Оформляй этих «швили»! – распорядился начальник отделения, болезненный, с потливым лбом и постоянно влажными ладонями.
      Неожиданно я вспомнил, кого они мне напоминают.
     …На месте нынешних Химки-Ховрино, стояло несколько частных домиков, заселенных  евреями-ремесленниками. Портными, сапожниками… Это был крохотный еврейский «штетл» - местечко с привычками черты оседлости. Я  жил в нем одну зиму у бабки и деда.
     Когда соседям не хватало требуемого минимума  для коллективной молитвы, я  – по настоянию бабки-  покрывал голову, брал какой-нибудь учебник и шел к ним…
      - Не будем терять время… -  начальник отделения вручил мне  их паспорта.
      Я заглянул под обложки.
      Длинные неудобопроизносимые грузинские фамилии...
      В графе «национальность» в каждом  короткое, как приговор - «еврей».
      Все трое оказались тбилисскими сапожниками. То, что чемоданы с обувью принадлежат именно им, не вызывало сомнений, как и то, что это – одна компания. При личном обыске при них обнаружили железнодорожные билеты, которые они не догадались выбросить. Все трое приехали в Кострому в один день, в одном поезде, в одном купе. Босоножки, без сомнения, были пошиты  ими.
        - Отрицать бессмысленно... - Я представился каждому из задержанных.  –  Следователь первого отделения милиции города Костромы лейтенант милиции… - Посоветовал  рассказать правду. - Иначе вас обвинят в скупке обуви и доставке  ее на Север в целях перепродажи и получения наживы – в спекуляции…
       Статья об ответственности за спекуляцию – одна из самых тяжелых в Уголовном Кодексе - предусматривала  лишение свободы на срок свыше пяти лет и конфискацию.   
       Ответственность кустарей была значительно мягче, сапожники могли отделаться штрафами. Все это я попытался им объяснить. Но…
       Три грузинских еврея считали, что самым тяжким в их положении является  организация устойчивой группы! Каждый из них готов был стоять насмерть, отрицая знакомство с двумя другими, и присягнуть в этом на чем угодно…    
      Между тем прокурор города санкционировал их арест. Из КПЗ всех троих перевели в тюрьму. В костромском узилище им пришлось тяжело, однако, позиция арестованных ни чуть не изменилась, напротив, кто-то из «тюремных адвокатов» - сокамерников – уверил кустарей в правильности выбранной ими линии защиты. 
      Короче, сами того не зная, они делали все, чтобы ухудшить свое положение, и я  решился на необычный шаг  – показал свой паспорт, где черным по белому стояло то же, что и в их паспортах,  – «еврей».
      Увы!  Это имело совершенно неожиданные последствия.
      На имя прокурора поступило заявление с просьбой заменить следователя.
      Обычные мотивы отвода  - « необъективность», «заинтересованность», «грубость» - в нем не упоминались.
       «Еврей - следователь по отношению к своим соплеменникам будет особо настороже, чтобы его не обвинили в потворству «своим»! - Полуграмотные тбилисские сапожники немедленно это просекли.
       Поэтому просили прямым текстом:
      «Дайте нам русского следователя!»
       Коллеги по отделению – в большинстве мои сверстники - с усмешечками наблюдали за нашим поединком.
        - Может отправишь их в Тбилиси?!
        - Но там же их – бедолаг - сходу разведут!
        Об уровне коррупции в Грузии уже тогда ходили легенды! У нас, где каждый опер на виду, такое и представить было невозможно!..      
         - А как же с неотвратимостью наказания?! – спросил кто-то.       
        Сегодня я с горечью вспоминаю тогдашнего себя и своих коллег - провинциальных стражей порядка, к которым вполне можно было отнести известные строки классика - «лягут собаками за чужое добро»…
       “Dura lex, sed lex” – «закон суров, но это закон»!       
        В отличии от нас наш не очень здоровый с вида, болезненно - потливый начальник отделения  смотрел на вещи весьма прагматично. Он  не упустил возможности избавиться от этого дела, и очень скоро всех троих этапировали в Грузию. 
        Думаю, там они заплатили не малые деньги прежде, чем оказались на свободе, хотя расскажи кустари правду с самого начала – все было бы иначе.
          Я переслал уголовное дело в Тбилиси, но не забыл о нем.
          По отношению к трем грузинским евреям я вел себя точно так же, как к другим подследственным. С пионерского детства я хорошо знал о равенстве  всех наций и принципе уважительного, без всяких различий, отношении к любым народам. 
           « Жить единым человечьим общежитьем…»
           Лишь потом я начал задумываться над тем, что прежде легко и сразу брал на веру.
           Действительно ли интернационализм и братство народов при прочих равных условиях  исключают  особое отношение  к людям твоей национальности?! К твоему народу?!    
           Действительно ли что при равных обстоятельствах своему соплеменнику следует предпочесть любого другого, продемонстрировав собственную непредубежденность, беспристрастие?!               
            Сегодня я вижу насколько это спорно.
            Или, по крайней мере, не очевидно.
            Существует же наряду с понятием «любовь ко всем детям» еще и любовь к  своему ребенку, к моим детям! И одно вовсе не исключает другое! Даже, напротив, если каждый народ будет, в первую очередь, заботиться о своих, в мире скорее воцарится общее благоденствие. Тому, похоже, учит и Тора.
           « Люблю своих детей!» - называлось стихотворение популярного в свое время русского поэта Владимира Солоухина. И дальше он писал, передаю только смысл. Но, если что-то случится с вашим ребенком  о не дай Б-г  конечно! я не буду плакать и кататься в тоске по полу и рвать на себе волосы! люблю своих детей!      
    Совесть моя в деле тбилисских сапожников чиста.
           И все же червь сомнения не оставляет меня и теперь.
           Я отнесся к трем своим соплеменникам объективно – беспристрастно и уделил им  столько же внимания,  времени, души,  как и любым другим  - будь они  уроженцами, скажем,  Рязани или далекой Австралии.
          И потому даже спустя почти полвека, я отлично помню все три их трудные грузинские фамилии, и  мне было бы нелегко смотреть сегодня в их нерусские грустные глаза, встреться мы случайно на улице где-нибудь в Иерусалиме или в  Ашдоде…

Rado Laukar OÜ Solutions