15 апреля 2024  21:25 Добро пожаловать к нам на сайт!

Альманах

Русскоязычная Вселенная № 25 январь 2024 г.

Русскоязычная Испания

 

Павел Лукьянов

 

Павел Лукьянов - поэт. Родился 19 мая 1977 года. Окончил МГТУ им. Баумана, кандидат технических наук. Занимался в поэтической студии Елены Исаевой, учился также в Литературном институте. Организатор литературной группы «Литературная служба 1977.ru». Публиковался в газете «Литературная Россия», в журналах «Знамя» и «Арион». Снял два видеофильма по собственным сценариям — «Зима» и «Урод» (2003). Работал научным сотрудником в Европейском центре ядерных исследований (CERN, Женева). В настоящее время консультирует работы по строительству первого в Испании синхротрона (ускорителя электронов).
 
СТИХИ
 
апокапельсин

а

слушай: о китайцах есть кино — то, что не покажут всё равно:
капитан Хиао Лио Че с пеплом подмосковным на плече
заступает к Ленину в дозор, забивая с партией на спор,
что не дрогнет атом на лице, что не скисла проба в молодце.
человек, состаренный внутри, ты на юность мира посмотри:
выросши на соевых бобах, мальчики кровавые в очках
учатся в Европе на людей, не теряя выучки своей.
франко-немо-англо-говорящ средиземноморский рваный плащ,
колыбель всемирного вранья, чайна-таун больше не твоя!
к нам идут. снимайте ворота. выставляйте лучшие сорта:
красную прекрасную еду в новом вновь семнадцатом году.
кареглазый косится народ: кто его не любит и не ждёт.
валимся коленками в жнивьё: вот тебе и строили жильё,
вот и накопили на Париж, с мамою куда ты полетишь.
деточка-закрытые-глаза, в августе холодная роса,
полежи усталой на траве, я пойду узнаю правда где:
банщик опрокинутый во рву парится в другом уже миру,
трактор покривившийся затих, никуда не довезя двоих —
не смотрю, но сердце понеслось — страшное кричащее насквозь,
школа с новым знаменем страны, люди подбегают со спины,
так и так заткнули мир в сапог: человек, компартия и бог.
я лежу как бывший большевик. мир — тупой, но это — наш тупик.


но

сердце, сердце, нам бы переждать, замереть и заново начать.
люди есть, которые в земле, страны есть, которая в узле,
человек — устойчивая тварь — смотрит в пол, хотя умеет в даль.
жизнь прожить и поле перейти, помня окончательность пути,
но неокончательность и свет жизни той, которая вовек
 

 
*   *   *

 

за морозящим стеклом этажа фабрик клубится и тает маржа.
выход один изберет секретарь — в голос вздохнуть  и уставиться вдаль:
небо темнело, всходили огни, город ходил и почесывал пни.
пьяный мужик патриарха достал и на снегу президенту писал,
снег оседал, проступали слова бездоказательно из-под пера:
— я — человек, растревожен мой глас, мысли неровны, неровен мой час,
вне ободряющих ширм бытия в небо глядится кручина моя.
что мне бояться, когда как сокол? в тьму перспективы мой поезд ушел,
жизнь, не сгибаясь, летит с высоты, глянь на меня: это — разве не ты?
тело твое тепловато на вкус, разумом полон, желанием пуст,
глухо сомненье придавит в углу, небо — в овчинку, овчинка — сквозь мглу.
вырвется слово, поднимется крик: вроде родился и тут же привык,
зерна на камне, земля не родит, мир обессмерчен во гробе сидит,
жизнь, завывая, кружит пред тобой, звездам про нравственность песню пропой.
белое тесто опавших полей, всадник окликнет бегущих людей,
лица как цапли утянутся вниз, праздник так праздник, сюрприз так сюрприз!
молча осядет чудак человек, а на него продолжается снег.



копия жития

 

горячее око витрин,
навязчивый привкус рутин,
любой центровой господин
порублен на части седин.
— а раньше мы были не те, —
блины говорили плите,
— кто в очередь крайний к мечте?
— вон, бабушка, крайние те.
я мысленно двинусь к окну,
и зиму сквозь раму вдохну,
и ветра впуская волну,
стекло на мороз распахну.
сырой от слезы коллектив
чертовски смешон и красив,
попробуй остаться учтив,
когда человек супротив.
из снежного леса стволы
торчат как вкруг бога колы,
он загнан, теряет штаны,
и запах стоит тишины,
и ветра недвижна рука,
и тень человечна сурка,
и лес, насосав молока,
в предчувствии жив тесака.
однажды себя поутру
я слабой рукой оботру
и, мокрым усевшись к костру,
нащупаю буквы во рту:
— так вот ты каков, алый цвет!
ужасней и радостней нет,
в убежище прожитых лет
твой юный остался скелет.
склонимся к основам судьбы
слепой как мокрицы и льды,
воспримем себя как рабы
от счастья в минуте ходьбы.
на месте твоем и моем
могло быть и детство, и дом,
но жизнь с перекошенным ртом
других нарекает жильцом.
в границах земного стола
пылятся чудные дела,
душа твоя все проспала,
и дети твои как зола.
не хочешь смотреть? так смотри:
вот, плавность, твои корабли,
вот, вечность, твои пустыри,
вот, память, твои звонари.



*   *   *

 

я всесилен как усталость,
город спрятался в кусты,
где-то там на горизонте
в океан уходишь ты.
кто ты? солнце? или ветер?
или просто человек?
уготованный к прополке
стебель, тянущий свой век?
а вверху горят глазницы,
сердце лезет на рожон,
вкруг него толкутся птицы
и уносят сердце вон,
и в кругу чужих забвений
динь-динь-динь тебя зовут,
и пустая половина
выпадает из минут.
наконец-то ты обрящешь
все, что нужно не тебе,
а и б сидели тихо,
чтоб остаться на трубе.
человеческая память
слабым голосом зовет,
и на тень свою слетает
шестикрылый самолет.
с первым утренним отрядом
тело выдвинется в путь,
и потомок ужаснется
и не сможет не заснуть,
и увидит жизнь с начала,
как очищенный от бед
лес опустит свои ноги
в океана самоцвет,
и кричат велосипеды,
отвечая мне звонком,
уплывающая память
сердце трогает хвостом.
выйди, выйди, — заклинаю,
весь я вложен в этот крик,
широко твое молчанье,
море, памятник, старик.



*   *   *

 

пусть ветер воет как собака,
пусть ветер рыщет как лиса,
на каждый борщ на полустанке
есть кровяная колбаса.
заткнись и пой, возьми повыше,
не все то золото и зло:
и в захудалом человеке
есть худо-бедно ремесло.
лежи и бди, не жди возмездья,
завернут в шубу и судьбу:
и пес в углу и в чаше пестик
нам намекают на борьбу.
кого-то нет, вдруг кто-то вышел,
все потянулись разом вон:
на угасающее небо глядеть
и запрудить балкон.

 

продолжается прогулка

 

как-то внезапно, вне плана:
— мама! — воскликнула мама.

 

страшно идеалисту в мире врачей и юристов,
с ходу, с размаху, с плеча речь через край горяча.
выучи мимику лиц, чти неприступность границ,
мысли свои нечисты прячь, если честно, в кусты.
выправкой пренебрегай, сахар в лицо добавляй,
мягко виляя хвостом, бабою будь, мужиком.
выстрели и залечи, плюнь и заплачь, растопчи
и собери по частям и разойдись по рукам.
чем веселее ухмыл, чем горячее посыл,
тем многолетней трава и монолитней дома.
выучи данности слов, годен не значит готов.
чопорен дли разговор, все ли запомнил, учел?
есть аксиома страны, есть разновидность чумы,
есть пустота: алфавит словом как трупом забит.
между щелей виден свет, не обнаружь свой ответ,
память — что твой пластилин: сделаем торт именин,
сладкую розу взобьем, в воспоминанье взойдем:
дом, где мы раньше живем, топится бывшим углем,
он прогорел и погас, прошлого кончился газ,
топливо новых людей много компактней, ей-ей.
вот моих глаз миллион — Вена, Мадрид и Лион,
знанье растет как червяк, радостно пущенный в злак.
вечной пшеницы зерно — зелено, золото, зло,
по ниспадающей мсти, жизнь, уместившись в горсти.
ну, раскрывай свою пядь, хочешь — не хочешь, а глядь,
как неразменная медь может в темнице терпеть
и, воскрешаясь, смотреть, снова уча тебя петь
и повторять по слогам: — мама, я снова болван!
— ах ты, любимый жучок, что же ты раньше молчок?
я уже ждать не ждала, чтобы окутала мгла
все отправные дела, я ведь уже уплыла,
глядя из печки в избу, через огонь на судьбу.

 

*   *   *

 

большое небо продвигалось
незамечаемо заметно,
на сердце танки грохотали,
сливая синий с красным цветом.
ты шел, разбрасывая тени,
пылил дорогой человечьей,
а лето щелкало старушек
на тупиковой и конечной.
на шлейф ушедшего посмотрим,
под хвост грядущего заглянем,
дареный конь губами водит,
— союз не рушь! — взглотнем и грянем.
по главной улице к погосту
везут живое поколенье,
такой огромный муравейник
на солнцепеке размовленья.
а дальше — все: безглазый космос
нас закатает в вечный вакуум,
кричит на сердце агитатор,
а все могло ведь быть серьезно.

 
*   *   *

 

надежда ты, надежда, занесена, подснежна,
глядят пустые вежды, и ветер черпаком
кидает километры, ни продыха ни где ты,
земля вползает в лето. по ком жужжат, по ком?
разменивая будни мелькаемы безлюдны,
косые скулы студня, а в слове молоко,
цепляться память стала, устала, замолчала,
мычит во тьме мочало, а слово далеко.
забрезжить — значит выжить, растет под сенью рыжик,
съезжает снег по крыше, меж пальцев решето.
за продыхом и охом лежит не то что плохо,
в открытой точке вздоха протянутое о-о.
не выбраться с равнины, с оторванности, с льдины,
осунувшись, мужчины глядят во тьму, глядят:
качается равнина, отворена пучина,
дом, дерево и сына котятами летят.
открытка за открыткой, улитка за улиткой,
я — человек-попытка, а как тебя зовут?
меня зовут копытка, наутро не стучит-ка,
но вечером — калитка, где, чудится, нас ждут.



*   *   *

 

здесь на неправильной дорожке
следы неправильных людей,
здесь каждый пес надежду гложет
в толпе воспитанных идей.
здесь человек на горизонте
и одинок и массовит,
то слово выкинет, всесилен,
то, нос повесивши, сидит.
то хруст, то мякоть на разломе,
то лед, то оттепель лица,
то ощущение награды,
то без просвета и конца.
и я тут есть, мед, пиво вижу,
в сенях на полке — холодец,
а человеческие лыжи
непостижимы, как свинец.



*   *   *

 

за кодировкой данного лица прочти уклончив голос шельмеца,
мы на зимовке красного словца начнем и кончим лучшего певца.
на горизонте обитает день, через плечо заглядывает тень,
всемирно обитаемая лень неизмеримо крепка как кремень.
навряд ли мы похожи на народ, немногим себе нравиться везет,
узнаешь если правду наперед, вовеки не откроешь этот рот.
смелее только белка в колесе, удачливее белка на сосне,
ценнее только шуба на лисе, лицо твое распахнуто во сне.
надежда начинается на НА, собака охраняет свое БА,
татьяна прихорашивает ТА, и тело расширяется до ЛА.
вживую и вплотную к колесу, вода, тебе я воду принесу,
и живности, распрыгавшись ко сну, наверняка покажут всю весну.
немые обнимаются, мыча, живые кувыркаются, журча,
светила начинаются с луча, и девочка проснется, лепеча.
за самым поворотом у воды подступят к горлу старые пруды,
и старость, забывая про следы, уткнется в состояние беды.
отныне только то произойдет, что получило смертности завод,
истории растоптан этой крот, хорош был день, а мог быть целый год.
не слушая чужое ремесло, не веря что и здесь не пронесло,
грядет толпы бескрайнее число, чтоб угодить под кол и колесо.
сквозь пустоту оврагов и людей, вне утвари, уделов и идей,
глядят глаза непленной чистоты, гляди, куда они посмотрят, ты.



abstract

 

I mean you know what I mean:
не забирай меня отсюда,
не оставляй меня другим,
не превращай меня в посуду.
I mean you know what I mean:
не покидай меня седым,
не прекращай писать словарь,
не береги свои потери,
не опрокидывай столы,
не кушай простыни в постели,
не забывай меня в лесу,
не обрывай на полуслове,
I mean you know: волк в неволе
не превращается в лису.

и в этом сумраке чужом
располагается наш дом.

собака, ждущая кончины,
не завершает писанины.

I mean you know what I mean:
не оставляй меня одним.



*   *   *

 

когда бы судьба могла
подать голосок из угла,
когда б основатель небес
мне облаком в сердце исчез,
когда б накопившийся чан
немых обитателей стран
открыл обобщения дверь
и выпустил стадо свиней
из диких помоев души,
(когда ты проснешься — скажи),
и, высвечен новой звездой,
народ себе хлопал рукой,
и песня, которая нет,
как птица летела в ответ,
(в пещере иных перспектив
находится мой негатив)
и ветер гудящих полей,
и всадник его — воробей,
и бабочка — ангел его,
и целая сумма всего
навеки была неразбита
как атомы алфавита.

 

 
Rado Laukar OÜ Solutions