1 октября 2022  00:31 Добро пожаловать к нам на сайт!

Русскоязычная Вселенная выпуск № 2 от 15 октября 2014 г

 

Русскоязычная Вселенная

 

 

Георгий Адамович

 

АДАМОВИЧ, ГЕОРГИЙ ВИКТОРОВИЧ (1894–1972), русский поэт и критик. С 1924 в эмиграции. Родился 7 (19) апреля 1892 в Москве в семье военного. Выпускник историко-филологического факультета Петербургского университета, участник второго «Цеха поэтов» (1918), приверженец акмеизма и один из учеников Н.Гумилева, посвящением которому («памяти Андрея Шенье») открывался второй сборник его стиховЧистилище (1922). Первая поэтическая книга Адамовича Облака (1916) получила в целом благожелательный отзыв Гумилева, который, однако, отметил слишком явную зависимость начинающего поэта от И.Анненскогои А.Ахматовой. Следующую свою поэтическую книгу, На Западе, Адамович смог выпустить лишь в 1939, а его итоговый сборник Единствовышел в 1967 в США. Чрезвычайно требовательный к себе, он за свою жизнь опубликовал менее ста сорока стихотворений, а также ряд переводов, которые делались в основном для петроградского издательства «Всемирная литература», где Гумилев возглавлял французскую секцию.

Если раннее творчество Адамовича целиком принадлежит русскому Серебряному веку, то в эмигрантский период его стихи приобретают новое звучание и качество, поскольку они мыслятся прежде всего как «человеческий документ», свидетельствующий об одиночестве, неукорененности в мире, экзистенциальной тревоге как главном свойстве самосознания современников. Тональность обоих сборников, изданных в эмиграции, определена преследующим поэта ощущением отрыва от традиций, на которых выросли многие поколения русских людей, и возникшим после этого сознанием абсолютной свободы, которая становится тяжким бременем: «Мечтатель, где твой мир? Скиталец, где твой дом? / Не поздно ли искать искусственного рая?»

Согласно Адамовичу, творчество – это правда слова, соединенная с правдой чувства. Поскольку преобладающим стало чувство метафизического одиночества личности, которая, независимо от ее воли и желаний, сделалась полностью свободной в мире, не считающимся с ее запросами или побуждениями, поэзия в старом понимании слова – как искусство художественной гармонии, воплощающее целостный, индивидуальный, неповторимый взгляд на мир, – оказывается теперь невозможной. Она уступает место стихотворному дневнику или летописи, где с фактологической достоверностью передана эта новая ситуация человека в гуще действительности. Свою программную статью, где обобщены мысли, не раз высказанные Адамовичем и прежде (они составили творческое кредо поэтов «Парижской ноты»), он назвалНевозможность поэзии (1958).

Позиция Адамовича была оспорена его основным антагонистом в литературе В.Ф.Ходасевичем. Развернувшаяся между ними в 1935 дискуссия о приоритете эстетического или документального начала в современной литературе явилась одним из наиболее важных событий в истории культуры Зарубежья. Адамович исходил из убеждения, что поэзия должна прежде всего выразить «обостренное ощущение личности», уже не находящей для себя опоры в духовных и художественных традициях прошлого, и противопоставлял «ясности» Пушкина «встревоженность» Лермонтова, которая в большей степени созвучна современному умонастроению. Его собственные стихи проникнуты настроениями тоски по Петербургу (для Адамовича «на земле была одна столица, остальные – просто города»), чувством пустоты окружающей жизни, поддельности духовных ценностей, которые она предлагает, сознанием счастья и горечи свободы, доставшейся в удел поколению покинувших Россию и не нашедших ей замены. Доказывая, что поэзия уже не в состоянии стать, как прежде, делом жизни, поучением, философской концепцией, Адамович, однако, нередко ставил эти тезисы под сомнение своею собственной поэтической деятельностью.

В сентябре 1939 Адамович записался добровольцем во французскую армию, считая, что не вправе оставаться в стороне, и после разгрома Франции был интернирован. В послевоенные годы пережил недолгий период иллюзий относительно обновления в СССР. В конце 1940-х годов статьи Адамовича появлялись в просоветских газетах. Его написанная по-французски книга Другая родина (1947) некоторыми критиками из русских парижан была расценена как акт капитуляции перед сталинизмом. Однако вскоре Адамович увидел беспочвенность надежд на то, что на «другой родине» воцарится новый порядок вещей.


Стихотворения

Без отдыха дни и недели, 
Недели и дни без труда.
На синее небо глядели,
Влюблялись...
И то не всегда.
И только.
Но брезжил над нами
Какой - то божественный свет,
Какое - то легкое пламя,
Которому имени нет.

x x x

Холодно. Низкие кручи 
Полуокутал туман.
Тянутся белые тучи
Из - за безмолвных полян.
Тихо. Пустая телега
Изредка продребезжит.
Полное близкого света,
Небо недвижно висит.
Господи, и умирая,
Через полвека едва ль
Этого мертвого края,
Этого мерзлого рая
Я позабуду печаль.

x x x

Как холодно в поле, как голо, 
И как безотрадны очам
Убогие русские села
(Особенно по вечерам).
Изба под березкой. Болото.
По черным откосам ручьи.
Невесело жить здесь, но кто - то
Мне точно твердит - поживи!
Недели, и зимы, и годы,
Чтоб выплакать слезы тебе
И выучиться у природы
Ее безразличью к судьбе.

x x x

Нет, ты не говори: поэзия - мечта, 
Где мысль ленивая игрой перевита,
И где пленяет нас и дышит легкий гений
Быстротекущих снов и нежных утешений.
Нет, долго думай ты и долго ты живи,
Плач, и земную грусть, и отблески любви,
Дни хмурые, утра, тяжелое похмелье -
Все в сердце береги, как медленное зелье,
И может, к старости тебе настанет срок
Пять - шесть произнести как бы случайных строк,
Чтоб их в полубреду потом твердил влюбленный,
Растерянно шептал на казнь приговоренный,
И чтобы музыкой глухой они прошли
По странам и морям тоскующей земли.

x x x

По широким мостам... Но ведь мы все равно не успеем, 
Этот ветер мешает, ведь мы заблудились в пути,
По безлюдным мостам, по широким и черным аллеям
Добежать хоть к рассвету, и остановить, и спасти.

Просыпаясь, дымит и вздыхает тревожно столица.
Окна призрачно светятся. Стынет дыханье в груди.
Отчего мне так страшно? Иль, может быть, все это снится,
Ничего нет в прошедшем и нет ничего впереди?

Море близко. Светает. Шаги уже меряют где - то.
Будто скошены ноги, я больше бежать не могу.
О, еще б хоть минуту! Но щелкнул курок пистолета.
Не могу... Все потеряно... Темная кровь на снегу.

Тишина, тишина. Поднимается солнце. Ни слова.
Тридцать градусов холода. Тускло сияет гранит.
И под черным вуалем у гроба стоит Гончарова,
Улыбается жалко и вдаль равнодушно глядит.

x x x

Еще переменится все в этой жизни - о, да! 
Еще успокоимся мы, о былом забывая.
Бывают минуты предчувствий. Не знаешь когда.
На улице, дома, в гостях, на площадке трамвая.

Как будто какое-то солнце над нами встает,
Как будто над нами последнее облако тает,
И где-то за далью почти уж раскрытых ворот
Один только снег бесконечный и белый сияет.

x x x

Ни с кем не говори. Не пей вина. 
Оставь свой дом. Оставь жену и брата.
Оставь людей. Твоя душа должна
Почувствовать - к былому нет возврата.

Былое надо разлюбить. Потом
Настанет время разлюбить природу,
И быть все безразличней - день за днем,
Неделю за неделей, год от году.

И медленно умрут твои мечты.
И будет тьма кругом. И в жизни новой
Отчетливо тогда увидишь ты
Крест деревянный и венец терновый.

x x x

З.Г.

Там, где-нибудь, когда-нибудь, 
У склона гор, на берегу реки,
Или за дребезжащею телегой,
Бредя привычно за косым дождем,
Под низким, белым, бесконечным небом,
Иль много позже, много дальше,
Не знаю что, не понимаю как,
Но где - нибудь, когда - нибудь, наверно...

x x x

Под ветками сирени сгнившей, 
Не слыша лести и обид,
Всему далекий, все забывший,
Он, наконец, спокойно спит.
Пустынно тихое кладбище,
Просторен тихий небосклон,
И воздух с каждым днем все чище,
И с каждым днем все глубже сон.
А ты, заботливой рукою
Сюда принесшая цветы,
Зачем кощунственной мечтою
Себя обманываешь ты?

x x x

(У дремлющей Парки в руках, 
Где пряжи осталось так мало...)
Нет, разум еще не зачах,
Но сердце ... но сердце устало.
Беспомощно хочет любить,
Бессмысленно хочет забыться
(...И длится тончайшая нить,
Которой не надо бы длиться).

x x x

Что там было? Ширь закатов блеклых, 
Золоченых шпилей легкий взлет,
Ледяные розаны на стеклах,
Лед на улицах и в душах лед.
Разговоры будто бы в могилах,
Тишина, которой не смутить...
Десять лет прошло, и мы не в силах
Этого ни вспомнить, ни забыть.
Тысяча пройдет, не повторится,
Не вернется это никогда.
На земле была одна столица,
Все другое - просто города.

x x x

Всю ночь слова перебираю, 
Найти ни слова не могу,
В изнеможеньи засыпаю
И вижу реку всю в снегу,
Весь город наш, навек единый,
Край неба бледно - райски - синий,
И на деревьях райский иней...
Друзья! Слабеет в сердце свет,
А к Петербургу рифмы нет.

x x x

Патрон за стойкою глядит привычно, сонно, 
Гарсон у столика подводит блюдцам счет.
Настойчиво, назойливо, неугомонно
Одно с другим - огонь и дым - борьбу ведет.
Не для любви любить, не от вина быть пьяным.
Что знает человек, который сам не свой?
Он усмехается над допитым стаканом,
Он что-то говорит, качая головой.
За все, что не сбылось.
За тридцать лет разлуки,
За вечер у огня, за руки на плече.
Еще за ангела...и те, иные звуки...
Летел, полуночью...за небо, вообще!
Он проиграл игру, он за нее ответил,
Пора и по домам. Надежды никакой. -
И беспощадно бел, неумолимо светел
День занимается в полоске ледяной.

x x x

За слово, что помнил когда-то, 
И после навеки забыл,
За все, что в сгораньях заката
Искал ты и не находил.
И за безысходность мечтанья,
И холод растущий в груди,
И медленное умиранье
Без всяких надежд впереди,
За белое имя спасенья,
За темное имя любви
Прощаются все прегрешенья
И все преступленья твои.

x x x

"О если где - нибудь, в струящемся эфире, 
В надзвездной вышине,
В невероятной тьме, в невероятном мире,
Ты все же внемлешь мне,
То хоть бы только раз..."
Но длилось промедленье,
И, все слабей дыша,
От одиночества и от недоуменья
Здесь умерла душа.

x x x

Ну, вот и кончено теперь. 
Конец. Как в мелодраме, грубо и уныло.
А ведь из человеческих сердец
Таких, мне кажется, немного было.
Но что ему мерещилось?
О чем Он вспоминал, поверяя сну пустому?
Как на большой дороге, под дождем,
Под леденящим ветром, к дому, к дому.
Ну, вот и дома. Узнаешь? Конец.
Все ясно. Остановка, окончанье.
А ведь из человеческих сердец...
И это обманувшее сиянье!

x x x

Невыносимы становятся сумерки, 
Невыносимые вечера...
Где вы, мои опоздавшие спутники?
Где вы, друзья? Отзовитесь. Пора.
Без колебаний, навстречу опасности, -
Без колебаний и забытья, -
Под угасающим факелом "ясности",
Будто на праздник пойдем, друзья!
Под угасающим факелом "нежности", -
Только бы раньше не онеметь, -
С полным сознанием безнадежности,
С полной готовностью умереть.

x x x

"Граф фон - дер Пален". - 
Руки на плечах.
Глаза в глаза, рот иссиня - бескровный. -
"Как самому себе. Да сгинет страх.
Граф фон - дер Пален. Верю безусловно!"
Все можно искупить: ложь, воровство,
Детоубийство и кровосмешенье,
Но ничего на свете, ничего
На свете нет для искупленья Измены.

x x x

Если дни мои, милостью Бога, 
На земле могут быть продлены,
Мне прожить бы хотелось немного,
Хоть бы только до этой весны.
Я хочу написать завещанье.
Срок исполнился, все свершено:
Прах - искусство. Есть только страданье,
И дается в награду оно. От всего отрекаюсь.
Ни звука О другом не скажу я вовек.
Все постыло. Все мерзость и скука.
Нищ и темен душой человек.
И когда бы не это сиянье,
Как могли б не сойти мы с ума?
Брат мой, друг мой, не бойся страданья,
Как боялся всю жизнь его я...

x x x

Твоих озер, Норвегия, твоих лесов... 
И оборвалась речь сама собою.
На камне женщина поет без слов,
Над нею небо льдисто - голубое.
О верности, терпении, любви,
О всех оставленных, о всех усталых...
(Я здесь, я близко, вспомни, назови!)
Сияет снег на озаренных скалах,
Сияют сосны красные в снегу.
Сон недоснившийся, неясный, о котором
Иначе рассказать я не могу...
Твоим лесам, Норвегия, твоим озерам

x x x

Пора печали, юность - вечный бред. 
Лишь растеряв по свету всех друзей,
Едва дыша, без денег и любви,
И больше ни на что уж не надеясь,
Он понял, как прекрасна наша жизнь,
Какое торжество и счастье - жизнь,
За каждый час ее благодарит
И робко умоляет о прощеньи
За прежний ропот дерзкий...

x x x

Был дом, как пещера. 
О, дай же мне вспомнить
Одно только имя, очнуться, понять!
Над соснами тучи редели. У дома
Никто на порог нас не вышел встречать.
Мужчины с охоты вернулись.
Звенели И перекликались протяжно рога.
Как лен были волосы над колыбелью,
И ночь надвигалась, темна и долга.
Откуда виденье? О чем этот ветер?
Я в призрачном мире сбиваюсь с пути.
Безмолвие, лес, одиночество, верность...
Но слова единственного не найти.
Был дом, как пещера. И слабые, зимние,
Зеленые звезды. И снег, и покой,
Конец, навсегда. Обрывается линия.
Поэзия, жизнь, я прощаюсь с тобой!

x x x

Из голубого океана, 
Которого на свете нет,
Из - за глубокого тумана
Обманчиво - глубокий свет.
Из голубого океана,
Из голубого корабля,
Из голубого обещанья,
Из голубого... la-la-la...
Голубизна, исчезновенье,
И невозможный смысл вещей,
Которые приносят в пенье
Всю глубь бессмыслицы своей.

x x x

Когда мы в Россию вернемся...о Гамлет восточный, когда? - 
Пешком, по размытым дорогам, в стоградусные холода,
Без всяких коней и триумфов, без всяких там кликов, пешком,
Но только наверное знать бы, что вовремя мы добредем...

Больница. Когда мы в Россию... колышется счастье в бреду,
Как будто "Коль славен" играют в каком - то приморском саду,
Как будто сквозь белые стены, в морозной предутренней мгле
Колышатся тонкие свечи в морозном и спящем Кремле.

Когда мы...довольно, довольно. Он болен, измучен и наг,
Над нами трехцветным позором полощется нищенский флаг,
И слишком здесь пахнет эфиром, и душно, и слишком тепло.
Когда мы в Россию вернемся...но снегом ее замело.
Пора собираться. Светает. Пора бы и трогаться в путь.
Две медных монеты на веки. Скрещенные руки на грудь.

x x x

Чрез миллионы лет - о, хоть в эфирных волнах! - 
Хоть раз - о, это все равно! -
Померкшие черты среди теней безмолвных
Узнать мне будет суждено.
И как мне хочется - о, хоть бессильной тенью! -
Без упоения и мук,
Хоть только бы прильнуть - о, только к отраженью! -
Твоих давно истлевших рук.
И чтоб над всем, что здесь не понял ум беспечный,
Там разгорелся наконец
Огромный и простой, торжественный и вечный
Свет от слиянья двух сердец.

x x x

Тянет сыростью от островов, Треплет ветер флаг на пароходе, 
И глаза твои, как две лагуны, Отражают розовое небо.
Мимолетный друг, ведь все обман, Бога нет и в мире нет закона,
Если может быть, что навсегда Ты меня оставишь. Не услышишь
Голоса зовущего. Не вспомнишь Этот летний вечер...

x x x

Рассвет и дождь. В саду густой туман,
Ненужные на окнах свечи,
Раскрытый и забытый чемодан,
Чуть вздрагивающие плечи.
Ни слова о себе, ни слова о былом.
Какие мелочи - все то, что с нами было!
Как грустно одиночество вдвоем... -
И солнце, наконец, косым лучом
Прядь серебристую позолотило.

x x x

Он говорил: "Я не люблю природы, 
Я научу вас не любить ее.
И лес, и море, и отроги скал
Однообразны и унылы. Тот,
Кто в них однажды пристально вглядится,
От книги больше не поднимет глаз.
Один лишь раз, когда - то в сентябре,
Над темною, рябой и бедной речкой,
Над призрачными куполами Пскова,
Увидел мимоходом я закат,
Который мне напомнил отдаленно
Искусство человека..."

x x x

 ...может быть залог.Пушкин 

"О, если правда, что в ночи..."
Не правда. Не читай, не надо.
Все лучше: жалобы твои,
Слез ежедневные ручьи,
Чем эта лживая услада.
Но если... о, тогда молчи!
Еще не время, рано, рано.
Как голос из - за океана,
Как зов, как молния в ночи,
Как в подземельи свет свечи,
Как избавление от бреда,
Как исцеленье...видит Бог,
Он сам всего сказать не мог,
Он сам в сомненьях изнемог...
Тогда бессмер...молчи! ...победа,
Ну, как там у него? "залог".

x x x

Один сказал: "Нам этой жизни мало", 
Другой сказал: "Недостижима цель",
А женщина привычно и устало,
Не слушая, качала колыбель.
И стертые веревки так скрипели,
Так умолкали - каждый раз нежнее! -
Как будто ангелы ей с неба пели
И о любви беседовали с ней.

x x x

Ничего не забываю, 
Ничего не предаю...
Тень несозданных созданий
По наследию храню.
Как иголкой в сердце, снова
Голос вещий услыхать,
С полувзгляда, с полуслова
Друга в недруге узнать,
Будто там, за далью дымной,
Сорок, тридцать, - сколько? - лет
Длится тот же слабый, зимний,
Фиолетовый рассвет,
И, как прежде, с прежней силой,
В той же звонкой тишине
Возникает призрак милый
На эмалевой стене.

x x x

Ни срезанных цветов, ни дыма панихиды, 
Не умирают люди от обиды
И не перестают любить.
В окне чуть брезжит день, и надо снова жить.
Но если, о мой друг, одной прямой дороги
Весь мир пересекла бы нить,
И должен был бы я, стерев до крови ноги,
Брести века по ледяным камням,
И, коченея где - то там,
Коснуться рук твоих безмолвно и устало,
И все опять забыть, и путь начать сначала,
Ужель ты думаешь, любовь моя, Что не пошел бы я?

x x x

Есть, несомненно, странные слова, 
Не измышленья это и не бредни.
Мне делается холодно, едва
Услышу слово я "Последний".
Последний час.
Какой огромный сад!
Последний вечер.
О, какое пламя!
Как тополя зловеще шелестят
Прозрачно - черными ветвями...

x x x

За все, за все спасибо. 
За войну, За революцию и за изгнанье.
За равнодушно - светлую страну,
Где мы теперь "влачим существованье".
Нет доли сладостней - все потерять.
Нет радостней судьбы - скитальцем стать,
И никогда ты к небу не был ближе,
Чем здесь, устав скучать, Устав дышать,
Без сил, без денег, Без любви, в Париже...

x x x

Когда успокоится город 
И смолкнет назойливый гам,
Один выхожу я из дому,
В двенадцать часов по ночам.
Под черным, невидимым небом,
По тонкому первому льду,
Не встретив нигде человека,
Не помня дороги, пойду.
И вижу широкую реку,
И темную тень на коне,
И то, что забыла Россия,
Тогда вспоминается мне.
Но спит непробудно столица,
Не светит на небе луна.
Не бьют барабаны.
Из гроба Никто не встает.Тишина.
Лишь с воем летя от залива
И будто колебля гранит,
Сухой и порывистый ветер
Мне ноги снежком порошит.

x x x

Куртку потертую с беличьим мехом 
Как мне забыть?
Голос ленивый небесным ли эхом
Мне заглушить?
Ночью настойчиво бьется ненастье
В шаткую дверь,
Гасит свечу... Мое бедное счастье,
Где ты теперь?
Имя тебе непонятное дали,
Ты - забытье.
Или, точнее, цианистый калий -
Имя твое.

x x x

Летит паровоз, клубится дым. Под ним снег, небо над ним. 
По сторонам - лишь сосны в ряд, Одна за другой в снегу стоят.
В вагоне полутемно и тепло. Запах эфира донесло.
Два слабых голоса, два лица. Воспоминаньям нет конца!
"Милый, куда ты, в такую рань?" Поезд останавливается. Любань.
"Ты ждал три года, остался час, она на вокзале и встретит нас".
Два слабых голоса, два лица, Нет на свете надеждам конца...
Но вдруг на вздрагивающее полотно Настежь дверь и настежь окно.
"Нет, не доеду я никуда, нет, не увижу ее никогда!
О, как мне холодно! Прощай, прощай!
Надо мной вечный свет, надо мной вечный рай".

x x x

Ложится на рассвете легкий снег. 
И медленно редеют острова,
И холодеет небо... Но хочу
Теперь я говорить слова такие,
Чтоб нежностью наполнился весь мир,
И долго, долго эхом безутешным
Мои стихи ложились бы... Хочу,
Чтоб через тысячи глухих веков,
Когда под крепким льдом уснет, быть может,
Наш опустелый край, в иной стране,
Иной влюбленный, тихо проходя
Над розовым, огромным, теплым морем
И глядя на закат, вдруг повторил
Твое двусложное, простое имя,
Произнося его с трудом... И сразу
Бледнее неба, был бы он охвачен
Мучительным и непонятным счастьем,
И полной безнадежностью, и чувством
Бессмертия земной любви.

x x x

Навеки блаженство нам Бог обещает! 
Навек, я с тобою! - несется в ответ.
Но гибнет надежда. И страсть умирает.
Ни Бога, ни счастья, ни вечности нет.
А есть облака на высоком просторе,
Пустынные скалы, сияющий лед,
И то, без названья... ни скука, ни горе...
Что с нами до самого гроба дойдет.
 
Rado Laukar OÜ Solutions