18 июня 2024  15:23 Добро пожаловать к нам на сайт!

Литературно-исторический альманах

Русскоязычная Вселенная выпуск № 21 

от 15 апреля 2023г

Русскоязычные США

Рита Бальмина

 

Рита Дмитриевна Бальмина (род. в 1958, Одесса) — русская поэтесса. Училась в Одесском художественном училище им. М. Б. Грекова и Харьковском художественно-промышленном институте. В конце 1980-х гг. активно участвовала в неофициальной литературной жизни Одессы. Участница антологии «Вольный город», изданной в Одессе в 1991 году. С 1990 г. в Тель-Авиве, держала литературный салон. Член Союза писателей Израиля и Международного ПЕН-клуба. В Израиле изданы три книги стихов: «Закрытие Америки» (1993), «Флорентин, или Послесловие к оргазму» (1996), «Стань раком» (1998). Лауреат литературной премии имени Довида Кнута (1995). Лирика Бальминой первой половины 1990-х связана как с любовными переживаниями, так и с мотивами оторванности от Родины, сложного привыкания к новой стране:

Бальмина много обращалась к сонетной форме — «Лунная корона», пробовала себя и в сочинении хайку, довольно далеко отклоняющихся от жанрового канона: Ко второй половине 1990-х сфера творческих интересов Бальминой смещается в сторону эротической поэзии все более и более откровенного свойства, из-за чего вокруг её имени создалась скандальная атмосфера. Между тем эротика Бальминой не лишена изящества и изобретательности: С 2000 г. Бальмина живёт в США, публикует свои произведения в журналах «Слово-Word», «Побережье», «Членский», «Дети Ра», «Крещатик». В журнале «Черновик» публикует свои тексты в жанре визуальной поэзии. В 2005 году в США вышла её новая книга «Из бранного». В 2004 г. её стихи вошли в антологию «Освобождённый Улисс». В 2007 году Рита Бальмина была номинирована на Бунинскую премию (лонг-лист). В 2008 в Москве были изданы её книги «Недоуменье жить» и «Бал мин».

Материал подготовлен  Алексеем Рацевичем

 

СТИХИ

 


Дорога скатертью ушедшей от меня.
Счастливого и доброго пути,
Который извивается, маня,
И по которому легко уйти
За аппетитом у других столов,
За наслаждением в других постелях,
Да будет путь ваш розами усеян,
И чтобы розы были без шипов.
По ним ступайте радостней, небрежней,
Чем по моей заснеженной стерне.
Пусть ангелы с моей улыбкой прежней
К вам иногда являются во сне.

 

***

 

Был день унижен и скукожен,
И задрожал листом осенним,
Когда с меня снимали кожу
Тем перелетным воскресеньем.
Когда с простым демисезонным
Пальто с меня срывали кожу
В привычном рвении казенном
По адовым кругам таможен.
Но отпустили в Палестину,
Где от хамсина сатанею
И на ветру январском стыну,
Все чувствуя сто крат больнее.
 
 
ФEДРА
 
Все, кто не видел знаменитой Федры,
идите и смотрите, как старуха
средь грязной сцены коммунальной кухни
в соседский чайник подсыпает соль,
большим бельмом кося под примадонну
и героиню довоенной драмы -
пока венецианскую бауту
на пыльных антресолях травит моль...
А Ипполит расстрелян на рассвете
колючего, как проволока, утра:
он списка кораблей до половины
не дочитал... не помнит... не слыхал...
И он не видел знаменитой Федры,
и он не знал, как Федра знаменита
за толщей закулисного дознанья,
где ослепляет ламповый накал.
В тот год воронья шуба поседела
в удушливом, как память, коридоре,
где очередь длинней, чем жизнь Сивиллы,
не предсказавшей прошлое назад.
К ней прежде тоже гости приходили
на светлый праздник, заполночь, под утро,
без стука, без звонка, - и вышибали
резных дверей классический фасад
подкованной кирзой... А на паркете
бледнели лица редких фотографий
из переписки легендарных дам.
Все умерли: и Анна, и Марина,
и друг их жизни Ося Мандельштам -
все умерли. Апофеоз Расина.
Финальный хор. Не пенье - отпеванье
из панихид по стареньким знакомым,
которые в урочищах Сибири валили кедр...
Вдвоем и допоем
под вечный вой служебных волкодавов
про вычурный чубук в зубах у вохры...
В чужбинном многоярусном вокзале
Расин усоп на празднестве своем.
Он не увидел знаменитой Федру, -
зато она его в гробу видала
в его парадном маршальском мундире
с наградами, покрывшими живот.
Всем, кто не видел знаменитой Федры,
прослушать лекцию на том вокзале,
где Федра только тем и знаменита,
что всех и все всегда переживет...
 
 
***
 
Твой путь устелен тлеющей золой.
Мир для тебя опальный, нежилой.
Ты - поджигатель и мостов, и писем -
От пиромании своей зависим.
Ты в бликах пламени неузнаваем,
Когда бежишь по закопченным сваям
Тобой же подожженого моста
Вприпрыжку, рыжим чертом от креста,
Быстрее, чем спасаются от смерти -
Под факелом письма в пылающем конверте.
 
 
***

 

А нас других у нас уже не будет:
Забиты бытом и забыты Богом,
Не отличая праздников от буден,
Давай отбудем по таким дорогам,
Где отбывающие наказанье
У яркого квадратного экрана
Слух, зренье, осязанье, обонянье,
А пуще вкус поругивают бранно
За потасовок выкрутас вихрастый
Над криминальной кровью сериала
И за фальцет фальшивый педераста
Из пасти музыкального канала.
Вопит "звезда" протяжно и натужно
Кульбит в клубленьи голубого пара...
А мне тебя - другого и не нужно,
Да и другая я тебе не пара.
 
 

***

 

Я забыла дом,
Где любить не смела,
Где Бальзака том
На балконе белом,
Дребезжал буфет,
Скрежетали ставни,
И скрипел паркет
Унижений давних.
Не ища угла,
От родных и близких
Навсегда ушла
Без поклонов низких.
И, наддав под дых
Кобелям постылым,
Позабыла их
Имена-могилы.
Суетой поправ
Певчий дар небесный
Я лишилась прав
На стихи и песни.
Никого не жаль,
Ничерта не нужно
И пуста скрижаль,
И строка натужна
Кликни, баловник,
Да на линки эти.
Я – безликий nick
В никаком Рунете.
На Великий Пост
Пантократор-Боже
Уничтожит post...
Модератор тоже.
 
***
 
Как поживаю? Не хватит открытки с отпиской,
Той, что в архивной пыли откопает потомок...
Обезображенный профиль намека пугающе тонок:
Молкнет строка комариным прихлопнутым писком.
Досыта я наглоталась иллюзий, приправленных спермой,
На черепках перебитой фамильной посуды.
Грязью раздоров текут и текут пересуды
Вниз по строке, зарифмованной с "первой" и "стервой".
Вниз по строке, над которой становишься нервной
Жертвой своих же седеющих, дряблых амбиций.
Постмодернизмом строки удавалось добиться
Только житья в нищете с репутацией скверной.
Тише и тише волнение четверостиший,
Падаю, падаю и растворяюсь в полете...
Как вы, до срока забытые, нынче живете
В странах меня потерявших, меня отпустивших?
 
***
 
Когда на тракте каторжной строки
Под острием острожного пера
Неосторожным росчерком руки
В кавычки заключается игра,
Когда кретинка-критика корпит
В углу над уголовными делами,
Когда гремят скандалы кандалами
В передовицах сдавленных обид,
Когда, как глист, извилист журналист,
Свои извилины излив на лист,
На сверстанные полосы этапа,
Когда в подвал газетного гестапо
Густым курсивом загоняют слово
По курсу подлицованной фарцы, -
То мудрецы скорбят, как мертвецы,
При погребении еще живого.
 
***
 
корни слов стволовые клетки
ветви власти в дремучих кронах
в лирах латах долларах фунтах
фунтах лиха лет девяностых
все мы родом из век двадцатый
в нем по пояс и по колено
стало похуй что на подошвах
кровь идейных и так прохожих
предсказанья себя сбывают
под откосом как под наркозом
вы устали тогда присядьте
чуть присядешь тебя затопчут
это чей там ребенок плачет
нет не плачет парит над ветром
не родился так значит счастлив
корень зла стволовые клетки
корень зла золотые клетки
не поётся как на свободе
ты по шею в меня закопан
откопайся пари над ветром
 
***
 
Век черно-белых фоток,
Век телефонных будок
Был романтично-кроток -
Но забывать не будут.
Ярок он был и краток,
Майской грозе подобен,
Но по цене каратов
Камни его колдобин.
Вместе с нездешним принцем -
"Лэвис" потертый стильно -
В будке пришлось укрыться:
Ливень был очень сильным.
Даже, не зная кто ты,
Таяла я, как льдинка...
На потускневшем фото
Кем тебе та блондинка?
Век черно-белых фоток,
Век телефонных будок
Был романтично-кроток -
Но забывать не будут.
Ярок он был и краток,
Майской грозе подобен,
Но по цене каратов
Камни его колдобин.
Вместе с нездешним принцем -
"Лэвис" потертый стильно -
В будке пришлось укрыться:
Ливень был очень сильным.
Даже, не зная кто ты,
Таяла я, как льдинка...
На потускневшем фото
Кем тебе та блондинка?
 
***
 
Корявый пень, замшелый, заскорузлый,
И свет угасшей некогда звезды,
И древней речки высохшее русло,
И допотопных ящеров следы,
Старинный герб на выцветшей купюре,
Лет двести пролежавшей в тайнике...
И в будущих веках и их культуре -
Поэзия на русском языке.
 
***
 
На поезде в тоннелевой трубе
Из пункта "А" умчусь до пункта "Б"
Земли, в которой априорны знанья
Про неизбежность наказанья.
Там от состава преступленья
Вагон агонии - последний -
Отцеплен, и в тупик проник
Из перечтенных в детстве книг,
В них стрелочник, виною пьяный,
Вдоль шпал хрестоматийных строк
Находит то, что было Анной,
И продолжается урок -
Урод - до перемены рабства
На мыло оперных страстей.
Как выдавить по капле бабство
Из мозга собственных костей?
 
***
 
Она проснется темной ранью,
Пугливой тенью прошмыгнет
Вдоль угловых гранитных граней,
В пустой подземный переход,
Сквозь турникет пройдет привычно,
По эскалатору сбежит,
В зловонный скрежет электрички,
Туда, где вечный бомж лежит,
И будет вяло пялить зенки
На зазеркальный мрак окна
И сонных лузеров подземки,
Таких же ранних, как она.
 
 
Баллада о гончарном круге
 
 
Гончарный круг вокруг земной оси
Вращается в небесной мастерской.
Останови его, затормози,
Толкни против движения рукой.
Пусть перекрутит часовые стрелки
Обратно - до времен мастеровых
Богов со дна таврической тарелки
И в керамические кармы их.
Пусть он вернет меня во времена,
Когда была необожженной, ломкой
Пустышкой глиняной. Керамикой больна,
Я с ним жила рабой и экономкой.
Гончарный круг: по клинкеру клинок
Скользил в руках, как детородный орган
У грязного жреца меж ног,
А жрец был зол, затравлен и издерган.
Он заливал лазурные глаза
Галлюцинаций глянцевой глазурью,
И жгучая тягучая крейза
Его колесовала дурью.
Он смерть вертел в руках, как наркоман
Каленый свой кальян из каолина,
И кафелем в печи взрывался план,
И каменел от глины фартук длинный,
И мир-мираж, как подиум, пустел,
Распространяя древний запах оргий
От мертвых душ покорных женских тел:
Он пропадал, он падал в беспредел,
А я искала Демиурга в морге...
Диван вращается гончарным кругом,
И от него не оторвешь башки.
Божки, конечно, обожгли горшки,
Дружки вернулись к женам и подругам.
Гончарный круг, скрипевший, как диван
Взрывоопасной смеси бартолина
И спермы, закрутил роман
Руками, красными от глины.
Скрипел и пел, любил, лепил и пил,
Хмелея, задыхаясь и потея.
Но щебнем осыпалась со стропил
Его очередная Галатея.
В те дни хворал божественный гончар:
Он провалил пожизненный экзамен,
Хоть был не глуп. Хоть был еще не стар,
Носил в мешках усталость под глазами,
Таскал мешки - пигменты и песок,
У муфельной печи сушил обноски,
Неброский скарб, о руку тер висок
И рисовал наброски на известке.
Все оживало под его рукой
Роденовской, мозолистой, мужской.
Он вылепил меня из ничего,
Из липкой вязкой жижи под ногами,
И я прощала выходки его:
Попробуйте дружить и жить с богами.
Я мужественно обжига ждала,
Училась ремеслу, умнела,
И, как себя, вела его дела.
Но в муфельном огне окаменела
И стала не нужна ему такой.
Он вышвырнул меня из мастерской.
Распался замкнутый гончарный круг,
А я весьма изысканной деталью
Музейных экспозиций стала вдруг,
Сама себя покрывшая эмалью.
Через двенадцать лет, за океаном,
Мне рассказали, что, взорвавшись, печь
Сожгла учителя. Ожогам, ранам
Числа не счесть. Чтоб с честью в землю лечь,
Глотай обид горчащую таблетку.
Из божеских, из обожженных рук
Поймай спасательный гончарный круг...
Вращай его, как русскую рулетку.
 
Rado Laukar OÜ Solutions