15 апреля 2024  22:19 Добро пожаловать к нам на сайт!

Литературно-исторический альманах

Русскоязычная Вселенная выпуск № 24 

от 15 октября 2023 г.

Русскоязычная Германия

Сергей Болмат 

 

Сергей Леонидович Болмат - прозаик. Родился в 1960 году. Учился в Ленинградском высшем художественно-промышленном училище имени В.И.Мухиной (ныне Санкт-Петербургская Академия Дизайна), несколько раз уходил и восстанавливался. По завершении обучения работал художественным редактором в журнале мод, ассистентом художника и художником на киностудии «Ленфильм» (среди прочих работ — фильмы «Ампир» с режиссером А.Сокуровым, «Оно» с режиссёром А.Овчаровым, «Единожды солгав» с режиссёром В. Бортко). Начиная с 1989 года выступает как художник (более 14 выставок, среди прочих — выставки в Центральном Выставочном Зале Санкт-Петербурга, в Стокгольме и Нью-Джерси). В 1992 участвовал в организации художественной галереи «Пушкин и Гоголь». Начиная с 1978 года писал рассказы и сценарии, в 1986 году снял по собственному сценарию короткометражный фильм «Концерт» (35 мм, цвет), в 1994 году — тоже по собственному сценарию, в соавторстве с М.Пежемским — комическую телепрограмму «Весёлые картинки». Писал сценарии для телевизионных программ, участвовал в создании документальных фильмов. Публиковал художественно-критические статьи в различных периодических изданиях Санкт-Петербурга. В 1998 году переехал на постоянное жительство в Кёльн (Германия).
 

Сами по себе

 

Глава 1

— Что делать-то? — спросила Ксения Петровна.

Ответа не предполагалось.

Паузу она, тем не менее, выдержала перед тем, как папиросу достать. Пачка уже к концу подходила, табак посыпался из коробки на твидовую клетку. Портсигар? Из коробки папиросы доставать как-то элегантнее, считала Ксения Петровна. Щелкнуть позолоченным портсигаром? Глупо.

Коробка, слегка помятая и «Ронсон» — другое дело. Она еще высыпала табака из папиросы, чтобы затягиваться было полегче и закурила. Табак вкусно затрещал, загораясь. Она спрятала зажигалку в сумочку. Теперь: щелк! В тишине. Чтобы слышно стало, что вопрос так и остался без ответа.

Солнце еще не ушло, а в машине уже стемнело. Разноцветные приборы сладко зажглись в компактных, изолированных сумерках. Сам вопрос, признаться, прозвучал риторически вдвойне в салоне, пропахшем дорогим дезодорантом, отделанном по заказу, среди карельской березы, оправленной в пенополиуретан и хромированной телячьей кожи. В свое время Ксения Петровна буквально вытребовала у мужа, закладывавшего в автомобильных журналах страницы с лоснящимися интеллигентной полнотой «Саабами» и «Роверами», наглый и плоский американский автомобиль, многозначительный бензоед цвета «коррида», просторный и прохладный внутри как провинциальный вокзал и похожий снаружи на каплю масла, скатившуюся на пыльную петербургскую мостовую с упрямого подбородка прустовской красавицы. Со стороны Ксении Петровны это был чистейший каприз, но она любила капризы.

Она с удовольствием покосилась в сторону молчания. Было бы эстетически неправильно, если бы Валентин Викторович вдруг ответил, его ответ прозвучал бы как помеха, как неожиданная актерская отсебятина в размеренной классической драме. Он не сидел бы тогда за рулем этого амбициозного агрегата, он по-прежнему работал бы в своем, потрепанном бесконечными реставрациями, институте иностранных языков, на кафедре сравнительного эсперанто, и угнетал бы себя с ночи до утра переводами поэтов, фамилии которых известны только библиографам и типографским наборщикам. И лицо у него, наверняка, было бы — стало бы со временем — совсем другое: туповатое, упрямое, возможно, решительное, но уж наверное не такое, как сейчас — мальчишеское, виновато-самоуверенное, аккуратное лицо рекламного интеллигентного старика.

Он поправил очки — как бы прочерк в диалоге.

В очках Валентин Викторович был похож на Джеймса Джойса, нарисованного опытным журнальным иллюстратором. Эти очки она ему три дня в Лондоне выбирала.

Превосходно сидят. Просто превосходно.

Он облизал губы. Верхнюю губу можно было бы слегка подрезать, подумала Ксения Петровна, сделать ее еще чуть-чуть более женственной.

Ксения Петровна была перфекционистка. Вопреки всем декадентским рассуждениям о том, что совершенство непременно предполагает изъян, она старомодно верила в идеальную красоту. Красота спасет мир, считала Ксения Петровна.

Она открыла пудреницу и нырнула в крохотное зеркальце.

По крайней мере, косметика спасет космос. Уже спасает. Хорошая импортная косметика — укромный, приватный космос одинокого пожилого человека, который посторонние взгляды пронизывают временами на манер гамма-излучения.

Она захлопнула пудреницу и посмотрела в окно.

Машина стояла около кафе со стеклянной стенкой. От кафе до тротуара простирался газон с клумбой посередине, полной неистово красных гераней. На траве перед клумбой одиноко поблескивала жестянка из-под пива. Возле стеклянной стенки кафе росли невысокие, аккуратно подстриженные кусты. Ко входу, над которым уже замерцало, загораясь, неоновое слово «Токио», вела узкая дорожка, вымощенная унылыми бетонными плитками.

За стеклом сидели посетители. Две симметричные старушки, одновременно окунающие стальные ложечки во взбитые сливки. Мужчина с газетой. Вылитый Валентин Викторович тридцать лет тому назад: интеллигентское черное пальто, богемная чашка кофе, раздел культуры, эклектический фильм Феллини, коммунистическая керамика Пикассо. Мужчина держал развернутую газету целиком, не складывая. Он почувствовал взгляд Евгении Петровны и обернулся. Увидел свое отражение в стекле, посмотрел на себя с удовольствием и шумно перевернул страницу.

Кто еще? Одинокая пожилая девушка, любительница амаретто, невнятные синхронно-аутентичные молодые люди в глубине, трое или четверо, одинаково одетые, пьющие одинаковое пиво, стереотипный пенсионер в углу со своим стереотипным прошлым. Буфетчица, небрежно расставляющая сладости в подсвеченной витрине, поворачивающая вазочки яркой клубничкой наружу, снимающая длинным лакированным ногтем волос с крема. Жизнерадостная официантка с подносом, элегантно лавирующая между столиками. Задела газету. Мужчина посмотрел. Улыбнулась, прошла мимо. Чашечку кофе старушкам. Мужчина запоздало улыбнулся в ответ, повернул голову, снова с удовольствием посмотрел на себя. Из-за окна сквозь его лицо проступал пейзаж, ненамного более реальный, чем он сам, отраженный посетитель, слегка подпорченный радужными разводами на стекле.

Официантка наклонилась над соседним столиком, поставила в центр большую тарелку с пирожными, расставила три чашки кофе, вопросительно продемонстрировала трем мужчинам стакан апельсинового сока.

Кому?

Мне.

Харин посмотрел на нее мельком, кивнул. Официантка снова профессионально улыбнулась, поставила перед ним стакан и пошла обратно.

Она хорошо знала этот взгляд.

К такому взгляду полагалось совершенно безразличное лицо.

Лицо у Харина было какое надо.

К такому лицу полагались еще как минимум два телохранителя.

Они сидели за столиком по обе стороны от Харина и нерешительно трогали раскаленные кофейные чашки. Один из них уже разрывал крупными тупыми пальцами пакетик искусственного сахара.

Харин пододвинул к себе тарелку и внимательно осмотрел пирожные. Три «наполеона» и две корзиночки со взбитым кремом. Он подумал и аккуратно взял с тарелки захрустевший пышный «наполеон».

Косточки пальцев были у него со шрамами. Когда-то здесь под кожей находился обыкновенный свечной парафин, и кулаки были размером с хороший будильник каждый. Ударом кулака Харин мог пробить входную дверь какого-нибудь незадачливого должника.

Три года назад времена изменились. По крайней мере Харину три года назад определенно показалось, что времена изменились. Возможно, он сам тогда, три года назад, первый раз изменился но он об этом как-то особенно не задумывался. Три года назад он был уверен, что времена изменились и что нужно что-то делать, эволюционировать.

Для начала он решил удалить парафин. В косметической клинике Харин познакомился со стриптизеркой, которой делали в общей сложности тридцать две пластические операции. Когда она рассказала ему об этом, он первый раз в жизни почувствовал себя старым.

За три года он многое успел.

Телохранители лениво огляделись по сторонам. Харин подержал пирожное, примерился и откусил порядочный кусок с угла. Облачко сахарной пудры поднялось над пирожным, крошки посыпались на черные шелковые итальянские брюки, две толстые полоски крема выдавились по бокам. Харин едва успел подхватить одну из них языком. На лбу у него заблестели капельки пота.

— История, однако, гениально права.

Валентин Викторович смотрел на Харина влюбленным взглядом естетсвоиспытателя.

— Не понимаю, — живо откликнулась Ксения Петровна.

Она обернулась. Ей хотелось послушать.

— Современный положительный герой — это урод, Калибан, увеличенный вагнеровский нибелунг, отпросившийся с работы.

— Правда?

Когда предоставлялась такая возможность, Валентин Викторович всегда предпочитал проводить время в обществе творческой интеллигенции. Когда у него с недавних пор завелись приличные деньги, в гости к ним сразу же зачастил всевозможный сброд: неопределившиеся художники, ищущие кинорежиссеры, вожди несуществующих партий, поэты, пророки, маньяки, мегаломаны, просто шизофреники, за которыми иногда приезжали печальные родственники. Валентин Викторович называл их лейкоцитами культуры. В последнее время Ксения Петровна всех этих потрепанных и высокомерных моложавых людей просто видеть уже не могла. Когда они преувеличенно вальяжно раскидывали свои продолговатые пролетарские конечности по коллекционным креслам и козеткам, она уходила в спальню, запиралась и раскладывала большой королевский пасьянс. 

Валентин Викторович понабрался от них, конечно, всякого, но это была вообще его отличительная особенность: легко усваивать и свободно обходиться. Когда-то совсем давно, когда они еще только познакомились — на концерте Шенберга, куда Ксения Петровна пришла по службе, а Валентин Викторович — по незнанию, он довольствовался скромной, состряпанной недалекими кремлевскими кулинарами диетой из Бергмана, абстракционизма и Солженицына. Потом наступили переходные времена Малера, латентного концептуализма и Висконти. Потом началась всеобщая деконструкция. Ксения Петровна, впрочем, поощряла — не столько его нетребовательное меценатство, сколько редкую способность Валентина Викторовича рассуждать обо всем со снисходительной улыбкой знатока и с виноватым взглядом профессионала.

— Именно. Посмотри.

И Валентин Викторович экономным движением подбородка показал на жующего Харина.

— Смотрю.

— Что скажешь?

Ксения Петровна поморщилась в ответ.

— Не вижу ничего положительного.

— Нет, минуточку, — Валентин Викторович покачал в воздухе профессорским пальцем. — Что мы в настоящий момент наблюдаем?

Ксения Петровна обернулась и с удовольствием посмотрела сквозь дым на мужа.

— Кто что.

— Нет, правда.

Она снова отвернулась и в который раз посмотрела.

— Обыкновенный бандит.

— А мы с тобой кто, исторически говоря?

Она честно подумала.

— Исторически говоря, мы с тобой, два пожилых человека. Два анахронизма. Пережитки идиотского тоталитарного режима. Жертвы богатого культурного наследия.

— Исторически говоря, мы с тобой Гильденстерн и Розенкранц, вот кто мы такие. Два персонажа, действию не принадлежащие.

Они помолчали вместе.

— России мы не нужны, — заявил Валентин Викторович печальным государственным тоном, — и жизни нам отпущено ровно столько, сколько надо, чтобы заполнить невнятными разговорами время, необходимое для накопления первоначального капитала.

— Это чистейший оппортунизм, — запротестовала Ксения Петровна. — Ленин, например, за такие разговоры подверг бы тебя жесточайшей обструкции.

— При чем тут Ленин? — в свою очередь поморщился Валентин Викторович. — Сегодняшней России с ее производственно-параноидальными проблемами такие люди, как мы, не нужны, более того, совершенно безразличны. Исторически это, безусловно, правильно. Чтобы развиваться, позитивно функционировать, России нужны настоящие средневековые рыцари, беспринципные феодалы — хитрые, грязные и злобные.

— А чистые феодалы ей не подойдут?

— Нет.

Они помолчали.

— Пройдет время, — сказал Валентин Викторович с такой интонацией, будто читал вслух финал большого и очень хорошего романа, — лет пятьдесят, не больше. Дети этих динозавров отучатся в своих непременных Сорбоннах и Кембриджах и вернутся домой ранним летним утром. В белых чистых рубашках, в хороших галстуках, в настоящих ллойдовских ботинках.

Она не заметила, как стала вспоминать. Они встретились во время первого отделения в филармоническом буфете. Народу на концерт собралось немного, человек двадцать, и буфетчица, отчаявшись, уже заворачивала подносы с нетронутыми бутербродами в промасленную столовскую бумагу. Ксения Петровна переводила в тот раз музыковеду из ФРГ, ученику ассистента Адорно. Один из первых ее подопечных. В перерыве между частями, глядя на заскучавшую Ксению немец снисходительно пошутил: «Вы переводили мне, теперь я вам могу переводить,» — имея в виду, конечно, музыку. Тем не менее, она его оставила в зале, среди патетических атональностей, а сама сбежала, якобы в туалет. На самом деле, она села на белый блестящий подоконник возле открытой форточки, слушала, как шелестит мокрая липовая листва, нюхала влажный, пахнущий пригородной пылью воздух и смотрела на элегантного одинокого мужчину за столиком, пьющего коньяк и читающего раскрытую в полный лист газету — «Литературную», судя по толщине. По улице ехал горбатый троллейбус с маленьким окошком в спине. Через пять минут она подошла, села за столик, и они познакомились. Через полчаса они вместе напились коньяка, и Ксения Петровна умудрилась потерять своего куртуазного двояковогнутого музыковеда среди полутора десятков любителей музыкального авангарда. С перепугу она пошла с Валентином Викторовичем в одно прогрессивное кафе, куда ее пускали в любое время дня и ночи, и в результате они в половине четвертого стояли, обнявшись и подрагивая с похмелья, перед разведенным мостом и смотрели, как большие и слегка мистические корабли важно проплывали перед ними по свежепозолоченной, всхлипывающей на утренних парапетах Неве.

Через два года они поженились. «Переводчица и Филолог» — комедия положений, которая гарантировала в те двусмысленно-романтические времена куда более скорую и верную матримониальную развязку чем сегодня, скажем, встреча начинающей фотомодели и директора товарищества с ограниченной ответственностью на презентации женской клиники имени Варвары Великомученицы. Отсутствие позитивного цинизма сказывалось. Это знакомство стоило Валентину Викторовичу некоторых принципов, а Ксении Петровне, по первому времени, — некоторых карьерных достижений.

— Не вернутся, — улыбнулась она.

Ей захотелось выпить. Она достала из сумочки небольшую опрятную фляжку, свинтила пробку и сделала несколько приличных глотков польской черешневой водки прямо из горлышка.

Чудесно.

Несмотря ни на что.

Папироса закончилась. «Посмотрим», — донесся до нее как будто издалека снисходительный ответ Валентина Викторовича и следом, с некоторым запозданием обозначилась в ее сознании холодноватая абсурдность этого ответа.

Она завинтила пробку и спрятала фляжку.

— Нет, правда, что делать-то?

— Ты серьезно?

— Весьма.

Она даже удивилась слегка.

— Очень просто.

Валентин Викторович вытащил из кармана плаща невероятно потрепанную записную книжку (сколько она ему этих книжек напокупала — и все равно, он любую истрепать ухитрялся за какие-нибудь два-три дня), вытащил из книжки магазинный чек, перевернул его, держа почтительно, как археолог навуходоносорову табличку, включил телефон и начал сосредоточенно набирать номер, записанный на обороте чека, сверяясь на каждой цифре так, словно он звонил, по меньшей мере, в Патагонию.

— Кому ты звонишь?

Хотя она знала, разумеется.

— Специалисту.

Ксения Петровна разочарованно отвернулась.

Практицизм портил Валентина Викторовича. Во всем остальном это был безусловно идеальный муж. Беспомощный, неизменно молодой, тревожно-обаятельный, всегда немного и артистически растерянный и, кроме того, превосходный бухгалтер. Для повседневности он был слишком декоративен. Ксения Петровна любила слушать Валентина Викторовича, любила наблюдать за ним в офисе, в кабинете, когда он любовно вкладывал свежую ксерокопию в новенький скрипучий скоросшиватель или аккуратнейшим почерком выписывал никчемную накладную на шелестящей канцелярской бумаге. Обычные дела были Валентину Викторовичу противопоказаны. Нанять человека поклеить новые обои или отрегулировать развал колес — все это были для него геркулесовы подвиги. Он пытался, правда, тайком от Ксении Петровны, утверждать себя на поприще домашнего хозяйства — заказывал, например, рамки для семейных фотографий. В мастерской он знакомился с обаятельной приемщицей. Рамочный мастер оказывался православным практикантом. Через неделю Валентин Викторович уже пел в церковном хоре и отказывался есть тефтели по пятницам, через две недели приемщица, приглашенная на чашку чая с пирожными, украла у них последней модели карманный компьютер, оставленнный Ксенией Петровной по недосмотру в прихожей, возле телефона. Она исчезла, рамочник же, напротив, наносил еще некоторое время регулярные визиты, пил вино, разводил с Валентином Викторовичем экзегетические сплетни и один раз даже подрался на лестничной площадке с адвентистами седьмого дня, пришедшими, как водится, прозелитствовать. С точки зрения Ксении Петровны, в этой судорожной деловитости было нечто необъяснимо кощунственное, противоестественное, даже преступное, как если бы не обыкновенная практическая деятельность была его тайной страстью, а какая-нибудь малопривлекательная патологическая наклонность — клептомания, например, или скотоложество. 

Тем не менее, именно Валентин Викторович звонил в настоящий момент по делу. Мало того, по делу жизненнной важности.

Ксения Петровна наблюдала его, как телевизионных дел мастер — беспомощного, жалобно суетящегося вокруг своей агонизирующей сивиллы клиента.

По правде сказать, вопрос, которым задавалась Ксения Петровна был, на самом деле, далеко не риторический. Мало того, она, отчасти, действительно ждала на него ответа.

Хуже того, она рассчитывала, что ответ найдется сам собой.

Городской буддизм всегда был Ксении Петровне противен. Сидеть на берегу и ждать, когда мимо тебя по реке проплывут трупы твоих врагов? Первым видишь, как правило, собственный труп, обезображенный до неузнаваемости. Но сейчас ей вдруг сделалось все равно. Пусть будет, как будет.

Она включила музыку погромче. Чувства сгустились внутри нее, слиплись в теплый клубок, реальность укатилась куда-то в сторону как столик на колесиках. Она прислонила голову к холодноватому пейзажу. Пусть звонит. Может, Евгений прав и Харина нужно просто убрать, как убирают разведчиков в кино, тем более, что договориться с Хариным, похоже, невозможно. В кино, правда, всегда, с самого начала знаешь, кто кого уберет. Жизнь временами излишне интерактивна.

Евгений был дальний родственник Валентина Викторовича, муж сестры жены племянника, человек опытный, эксплуатировавший без особого разбора самые разнообразные флюиды и элементы: водку, спирт, нефть, говядину средней тушести, кофе, керамическую плитку, сантехнику, сусло. Его ассортимент выглядел как записки сумасшедшего кладовщика. Его послужной список напоминал отчет патологоанатома. Должность заместителя директора совместного предприятия стоила ему мизинца, кредит — отбитой почки, несвоевременная поставка — разрезанной ноздри, а производственный конфликт — сквозного огнестрельного ранения в области левой ключицы. Он отлично знал, кто такой Харин. Либо убить его, — сказал он негромко, — либо уехать. Почему бы и нет? — спросил за разговором Валентин Викторович, имея в виду — уехать.

Благодарю покорно, ответила тогда Ксения Петровна. Она с удовольствием, впрочем, подметила про себя его мальчишеское волнение. Путешествия. Приключения. Перемена мест. Пионерский первопроходческий романтизм. Можно подумать, ты будешь там работать на бензоколонке, как Майский, желчно предположила она, самим своим высказыванием, как заклинанием, исключая подобную возможность.

— У нас достаточно денег.

— У нас недостаточно денег.

Ксения Петровна поняла, что ее настораживало в последнее время: абстракция речи. Само слово «убрать» казалось в данном случае нереальным, искусственным, неприменимым к жизни. Убрать можно квартиру, убрать можно, в крайнем случае, ящик с дороги. Убить, сказал Евгений. Это было правильнее, но тоже достаточно условно: убить время, убить незадачливого козыря в преферансе, убить назойливую муху, в конце концов. Искоренить, — подумала Ксения Петровна, — выполоть, ликвидировать, уничтожить.

Подумав пять минут, начинаешь, однако, сомневаться. Легко сказать — ликвидировать, легко сказать — уничтожить. Таких, как Харин, регулярно кто-то пытается ликвидировать или уничтожить, для Харина это рутина: если на этой неделе никто не хочет меня уничтожить, плохи мои дела. Для Харина существование — своего рода профессия, в этом смысле он — профессиональный экзистенциалист.

Посмотрим, подумала она, как это у нас получится. Близорукий Давид, поражающий Голиафа радиотелефоном. Пусть звонит. Тем более, что полчаса тому назад она вполне успешно изводила Валентина Викторовича на этом же самом месте по этому же самому поводу бесконечными упреками в безответственности и бездеятельности.

Валентин Викторович набрал номер. Валентин Викторович прислушался, нервными щелчками кнопки приглушил проникновенного Паваротти, подождал некоторое время и выключил телефон.

— Ну что?

— Никто не подходит.

Тогда, полгода назад, они все-таки уехали. На два месяца на курорт, по настоянию Валентина Викторовича. Это именно он сказал, что нужно посидеть некоторое время на благоустроенном берегу и подождать, когда неутомимое тропическое течение торжественно пронесет мимо тебя величественного и посиневшего Харина. Фраза из арсенала величественного и посиневшего шестидесятника-планокура. Морщась от неудовольствия, мучаясь дурными предчувствиями, Ксения Петровна неожиданно для самой себя согласилась. Загар до сих пор еще не сошел, но это не помогло.

Они действительно не очень хорошо представляли себе поначалу, кто он такой.

Бич Божий.

Чума Господня.

Залог экономического процветания. Аллегория первоначального накопления.

Они и правда не знали, что с ним делать.

У них были, разумеется, до последнего времени опекуны, которые регулярно присылали скромного молодого человека за наличностью. На следующий день после того, как Харин нанес им ознакомительный визит, Ксения Петровна пожаловалась своим небескорыстным защитникам. Опекуны были крепкие молодые люди, но после того, как Харин с ними побеседовал, скромный молодой человек перестал приезжать. Они дважды попытались заказать Харина киллерам, и оба раза киллеры отказались. Хорошие солидные киллеры.

Валентин Викторович повторил звонок.

Безрезультатно.

Впервые они столкнулись с рэкетом еще задолго до Харина, в 1989 году, в эпоху поздней перестройки. Ксения Петровна держала тогда на паях со своим покойным братом, известным коллекционером, небольшой антикварный магазин. Она год как вышла на пенсию, антиквариат, в отличие от брата, не любила и разбиралась в нем посредственно, не могла отличить, например, ампирную чайную ложечку от ложноклассической, однако, окунулась в самостоятельное делопроизводство с головой, — надо было с чего-то начинать совершенно новую жизнь, dolce vita nuova.

Бандиты приехали к ним через полгода после официального открытия магазина, в потрепанном синем «Москвиче». Их было четверо и они были отвратительно молоды. Сначала они полчаса докуривали в машине свою второсортную анашу, потом полчаса выбирались из машины на улицу. Потом они еще сорок минут платили штраф постовому за неправильную стоянку. Все они были в одинаковых кожаных куртках со множеством карманов и пряжек, бритые наголо, с помятыми бледными лицами заядлых тюремных онанистов, похожие на пригородную шпану. Один из них, доставая автомобильную, общую на всех четверых доверенность, выронил из кармана полиэтиленовый пакет с бесстыдно зеленой травой. Расторопный мент вызвал машину, и через пять минут возмущенно вздымавшего руки гангстера увезли в отделение. Оставшиеся потоптались еще несколько минут на солнце, поозирались на постового и направились обратно к машине. На беду, выяснилось, что их злополучный коллега увез с собой в неизвестность ключи от автомобиля. Один из них злобно пнул дверцу, другой хлопнул ладонью по стеклу, третий плюнул на капот, однако, дверца не открылась, стекло не опустилось и мотор не завелся. Гнусно ругаясь, злодеи направились в сторону метро. Денег на такси у них не было, они искренне рассчитывали с ходу, на месте получить наличность с антикварного магазина, какую-нибудь взаимоприемлемую необременительную сумму, что-нибудь, вроде «пяти косых», «полутора тонн» или «двух штук». Ксения Петровна никогда бы не догадалась, что это были бандиты, если бы постовой, которому она платила, чтобы тот не штрафовал клиентов, оставлявших машины перед магазином и гнал оттуда всех остальных, не сказал, что к ней приезжали «гуси зеленые». Ксения Петровна поила постового колониальным чаем и угощала иностранными печеньями из гуманитарной помощи. Она с удовольствием вспоминала сейчас эти идиллические времена с их последовательной, диккенсовской, юридически достоверной перспективой.

Валентин Викторович еще раз повторил звонок. Он держал трубку около уха с серьезным видом ветеринара, обследующего задышливую пожилую лошадь. Он ждал, слегка приоткрыв рот, и укоризненно посматривал на прохожих, как бы молчаливо упрекая их в предполагаемой непростительной черствости. 

Второй раз бандиты приехали через год. Это были совсем другие люди. Они выгнали из магазина постового с чашкой чая в одной руке и с недоеденным бисквитом в другой и закрыли дверь на ключ. Они очень быстро и очень грубо поставили условия и назначили сроки их выполнения. Они не вели переговоров, они требовали денег, немедленно и много. Они говорили на непонятном блатном жаргоне вперемешку с чудовищной матерной бранью и совершенно не заботились о том, чтобы смысл сказанного дошел до собеседника. Эти бандиты получили два раза свою дань, потом приехали другие, совершенно уже условные в своей дистиллированной криминальности, в своих зеркальных очках с позолоченными оправами и люминесцентных пиджаках и заявили, что они будут охранять Ксению Петровну, брата, магазин и всю остальную вселенную от посягательств «всяких фраеров». На следующий день состоялась встреча первых со вторыми. Первые соглашались «соскочить», но требовали за это отдать им «овцу паршивую», то есть Ксению Петровну. Встреча закончилась ничем. Еще целых два месяца и те и другие злобно терзали несчастный антикварный магазин, потом брат Ксении Петровны неожиданно и благополучно скончался в своей екатерининской кровати, среди портретов равнодушных розовощеких генералов и неправдоподобно пестрых лакированных нищенок в позолоченных рамах. (Неожиданно — потому что всегда умел отлично обходиться с опиумом и опиатами, а в этот раз что-то изрядно переборщил, благополучно — потому что еще за секунду до того, как его втянуло в универсальную черную валторну, он блаженствовал, созерцая в полной эйфории волшебные эффекты света в граненом графине на прикроватном столике). Ксения Петровна быстро закрыла магазин и они, вместе с Валентином Викторовичем, который к тому времени успешно закончил полугодичные бухгалтерские курсы, уехали путешествовать за границу.

Через год они вернулись. Бандиты исчезли. Она открыла свое собственное частное предприятие — службу знакомств. Это было золотое дно. Казалось, сам Купидон устроил себе приватные стрельбища в пределах скромного евростандартного офиса на проспекте Чернышевского. Ксения Петровна даже обзавелась собственной развлекательной программой на местном телевидении с кокетливым названием «Околица», в которой естественные и простые молодые люди влюблялись в хорошеньких застенчивых девушек под натуральные аплодисменты условной публики. Благодаря этой программе, на нее наехали в третий раз.

Один знакомый оптовик предупреждал Ксению Петровну: самое страшное — это не тогда, когда приходят, много ругаются, угрожают и размахивают пистолетами. Самое страшное — это когда звонят по телефону. И ты уже знаешь, кто звонит, сразу, после первого сигнала. Ты снимаешь трубку, говорил оптовик голосом разборчивого мазохиста, и чувствуешь, как пот бежит по ребрам. Не потому что денег жалко, потому что эти люди — другие и деньгами не всегда от них отделаешься. У них другая химия в голове, у них другая математика. То, что они говорят, звучит так же безапелляционно, как сообщение, угодившее в радиотелескоп, нацеленный на далекую космическую туманность. Ты слышишь тихий библейский голос, мечтательно говорил оптовик, глядя на потолок и тиская бесформенную ангорскую кошку. Гнев Господень не в буре и не в громе. Гнев Господень в дуновении тихого ветра.

Ранним утром, на третий день после премьеры телепередачи в квартире Ксении Петровны действительно раздался зловещий телефонный звонок. Все было именно так, как рассказывал знакомый. Она долго не решалась поднять трубку, а Валентин Викторович, мучимый циститом, тихо постанывал в это время в туалете. Она взяла трубку и прислушалась. Неизвестный мужчина, не представившись и не поздоровавшись, совершенно безадресно, очень тихо и очень внятно сказал, что нужно сделать. И немедленно, не ожидая никакого ответа, отключился. Телефонный эфир, в котором одиноко плавал его утомленный скучающий голос, показался Ксении Петровне таким пустым, таким безмолвным, что поневоле предполагал скрывающихся в этой молчаливой пустоте сообщников, намазывающих на утренние хлебцы колючими ножичками паштет из печени непослушного коммерсанта.

Сначала Ксения Петровна решила, что это — блеф. К тому времени они уже работали вместе с Валентином Викторовичем, и она формально спросила у него совета. Он вполне резонно предложил обзавестись автоматическим огнестрельным оружием и дать достойный отпор вымогателям. Он даже походил некоторое время в тир и пострелял там из пистолета, неизменно попадая по соседским мишеням. Она решила подождать.

Через три дня ее секретаря, университетского выпускника, умницу и эрудита, будущего Набокова, который как никто умел галантно ее сопроводить на какую-нибудь региональную конференцию или на симпозиум по кредитным проблемам, увезли в лес и отпилили ему в лесу голову бензопилой. После этого она сделала все, что от нее требовалось, аккуратно и быстро.

Еще через три дня к ней в контору в сопровождении совершенно преступного вида телохранителя, татуировки у которого были даже на губах (на верхней губе, например, — «спроси», на нижней губе — «отвечу» — из-за чего он казался, временами, песонажем наскоро нарисованного комикса), заявился немолодой седоватый мужчина, по виду — бывший заместитель секретаря провинциального обкома КПСС. Все тем же скромным библейским голосом он представился: Элизиум Иванович Пономаренко. Сказал, что хочет найти себе подходящую жену. Не еврейку. Не нацменку. Русскую, не ниже ста семидесяти сантиметров, блондинку с высшим историческим образованием и с черными глазами. Можно украинку, но только без акцента и чтобы руки были не толстые. Ксения Петровна сразу же, не выходя из-за стола, позвонила в порт и распорядилась, чтобы из контейнера, приготовленного к отправке в Киль, уже прошедшего таможню и запломбированного, выгрузили Светку Ерофееву по кличке Туман, которая более или менее соответствовала описанию печального демона, и доставили немедленно к ней в кабинет. Светка Ерофеева была в свое время Мисс Череповец и покорила флегматичного рэкетира мгновенно и профессионально. Они поженились. Он стал заходить на чашку чая, не забывая при этом ежемесячно, в конце визита, после эмменталлера со стаканчиком мозельского и разговоров о твердой руке и международном еврейском заговоре, забирать заранее приготовленный конверт с поборами. К Новому Году это противоестественное знакомство надоело Ксении Петровне, и она продала головорезу свою брачную контору.

Они с Валентином Викторовичем решили отойти от дел. Они присмотрели себе хорошенький домик неподалеку от финской границы, деревенскую постройку с огромным запущенным садом, баней и соснами, литературно вздымавшимися из-за прогнившего забора, за которым сразу после колючей проволоки малинника тянулся угрюмый фронт северного леса.

Через год они не выдержали, вернулись в город и открыли бюро по трудоустройству. Кадры решают все — это Ксения Петровна помнила с детства. Знаменитое изречение стояло на фирменных бланках бюро, рядом с тремя разноцветными профилями: Тургенева, Марии-Антуанетты и Ива Монтана. У Ксении Петровны была своя космогония.

Еще через год бюро приносило доход в три раза больший, чем служба знакомств, которая к тому времени уже успешно прекратила свое существование. Фирма поставляла надежных квалифицированных специалистов банкам и совместным предприятиям, иностранным компаниям и благополучным госучреждениям. Ксения Петровна чувствовала себя незаменимой.

И тут появился Харин.

Он не был лохом. Он не был джентльменом удачи. Он не был монстром.

Он был, мать твою, стратег. Бисмарк, твою мать, ни больше ни меньше.

За три года Харин из рядового, из заурядного бойца ничтожного бандитского подразделения со штабом в коммунальной квартире на Гражданке, из профессионального подсудимого стал генералом армии. Он прошел две криминальные войны, два раза был ранен и после второго ранения лежал три с половиной месяца в больнице на Кипре. На пятый день в реанимации ему было видение: покойный Ваня Конь в обнимку с еще более покойным Дейлом Карнеги. Это Дейл, — сказал Ваня, — познакомься. Харин понятия не имел, кто такой Карнеги. Он протянул руку. Володя, — сказал он. Володя, не валяй дурака, — сказал Карнеги. — Займись делом. 

Это видение Харин вспомнил на второй месяц пребывания в больнице, когда его навестила знакомая и принесла вместе с грушами, мандаринами и виноградом книжку Дейла Карнеги. Это супер, — сказала знакомая. Это меняет человека начисто. Посмотри на меня, — сказала она, выпятив загорелый живот. Если бы не Карнеги, я бы до сих пор пивом торговала. Тебе он просто необходим, — сказала она, глядя на Харина, упакованного в гипсовый корсет.

С непривычки чтение давалось Харину с трудом. Он прочитывал не более сорока строчек за день. После чтения у него болела и кружилась голова, его часто тошнило, однако из больницы он вышел другим человеком.

Он стал читать и с ходу прочитал три книги Джека Лондона, два тома Кастанеды и «Майн Кампф». После этого он вложил кое-какие деньги в недвижимость и кое-какие — в банковское дело. Он понимал, что поздно взялся и по-прежнему чувствовал себя отсталым, непрооперированным питекантропом в толпе опрятных и деловитых неандертальцев, неповоротливой толстой рыбой среди торопливо вылезающих на сушу худощавых пресмыкающихся. Он стал читать дальше и дочитался до пособия по современной рыночной экономике.

Оказалось, что ему нужны были сферы влияния. Оказалось, также, что насилие является наименее выгодной экономической стратегией. В учебнике это было написано прямо на первой странице — во введении, причем начиналась соответствующая фраза унизительными словами «Как всякому известно».

После непродолжительного размышления Харин пришел к выводу, что ему нужна авторитетная кадровая фирма с хорошей репутацией. Он поискал и нашел такую фирму, причем недалеко от собственного офиса. Он был готов купить ее у Ксении Петровны. Недорого.

Тысячи за три.

Насилие Харин пообещал применить только в самом крайнем случае.

Валентин Викторович выключил телефон и вернул Паваротти положенные децибелы.

— Ну что?

— Никто не подходит.

— Естественно.

— Ничего естественного. Человек может быть в ванной. Или в булочную может выйти за хлебом. Вот это естественно.

После приезда с островов они снова посоветовались с Евгением и Евгений продиктовал на память телефон: на всякий случай. Мало ли понадобится. Очень приличный специалист, — сказал Евгений, — совершенно независимый молодой человек, без предубеждений, бывший чемпион Союза по биатлону среди юношей. Валентин Викторович записал телефон сначала на чеке из продуктового магазина, потом переписал его на последнюю страницу театрального календаря и только потом занес его в записную книжку под конспиративную литеру «К».

— У тебя всегда так.

— Что именно?

— То в ванной кто-то, то в булочной.

— Что ты хочешь этим сказать?

— Ничего. Смотри.

Она нажала длинную футуристическую кнопку: полированное вогнутое стекло монотонно поплыло вниз. В кондиционированный салон как ком ваты ввалился ком сумеречного летнего воздуха с застрявшими в нем детскими криками, лязгом трамвая на повороте и отдаленным воем медицинской сирены. Ксения Петровна поморщилась от неожиданно плотного, прижавшегося к лицу тепла и выглянула из окна.

Неподалеку, возле переполненной урны топтался подросток в синтетической куртке с огромной золотой надписью «The King» на спине.В правой руке подросток держал грязную холщовую сумку, полную пустых бутылок. Левой рукой он методично ворошил в урне верхний культурный слой.

— Эй, мальчик! — позвала Ксения Петровна.

Подросток нерешительно обернулся.

— Да, да, ты. Подойди-ка сюда.

Подросток нерешительно подошел.

Ксения Петровна вытащила из портмоне пожилую двадцатидолларовую купюру и показала подростку.

— Хочешь сто долларов заработать?

— Ну, — нерешительно ответил подросток.

— Видишь в кафе за столиком представительный мужчина сидит с двумя друзьями. Вон там, в центре, в костюме. Видишь? Пирожное ест.

Подросток обернулся.

— Ну.

Ксения Петровна спрятала купюру обратно в портмоне и вытащила из сумочки пистолет в бесцветном полиэтиленовом пакете. Она освободила пистолет от упаковки и показала подростку.

— Я дам тебе пистолет. Настоящий, импортный. Ты войдешь в кафе, подойдешь к этому человеку и выстрелишь ему прямо в голову. Раза два или три. Убьешь его, понимаешь?

— Ну.

— И убежишь потом. А мы через час подъедем вон туда, к трамвайной остановке, и деньги тебе отдадим. Согласен?

— А че… — неопределенно ответил подросток.

— В смысле? — спросила Ксения Петровна, с напористой легкостью переходя на язык своего собеседника.

— Нормально, — равнодушно ответил подросток.

Ксения Петровна протянула подростку пистолет.

— Откуда у тебя это? — спросил Валентин Викторович, произнося слово «это» как рискованный, многозначительный эвфемизм, отдельно.

Ксения Петровна не ответила.

Подросток поставил сумку на тротуар и стал с неподдельным интересом разглядывать оружие. Ксения Петровна снова обернулась к нему.

— Ну давай, иди, не трать времени.

Подросток улыбнулся и поднял сумку.

— И пистолет не потеряй! — крикнула Ксения Петровна ему вдогонку. — Он денег стоит!

Она снова нажала на кнопку. Стекло поехало вверх. Она потрогала щеку. Грим держался.

Она обернулась к Валентину Викторовичу.

— Ну? Чего ты ждешь? Поехали.

— Куда?

— Как куда? В театр.

Ксения Петровна достала папиросную коробку.

— Может успеем еще. Ко второму отделению.

Валентин Викторович включил мотор. Ксения Петровна достала из коробки предпоследнюю папиросу. Она порылась в карманах жакета, поискала в сумочке, жалобно посмотрела на Валентина Викторовича.

— Где моя зажигалка?

Она стала выкладывать перед собой свои принадлежности: блокнот, помаду, пудреницу, полиэтиленовый пакет из-под пистолета, корвалол, валидол, анальгин, еще какие-то лекарства с названиями, позаимствованными из переводных фантастических романов, очки для близи, очки для дали, очки для представительности, радиотелефон, перчатки, ватные затычки для ушей, глазные капли. Краем глаза она заметила, что время остановилось — по крайней мере, в радиусе полутора метров. Она подняла голову.

Валентин Викторович застыл в классической позе киношного сыщика. Словно демонстрируя неопровержимую улику, он держал двумя пальцами за уголок полиэтиленовый пакет из-под пистолета. На дне пакета лежала какая-то длинная черная железка.

— Что это? — недовольно спросила Ксения Петровна, приглядываясь. — И почему ты на меня так смотришь? Что ты молчишь?

Она оглянулась в противоположную сторону и увидела, как подросток входит в кафе.

Тяжелая стеклянная дверь на некоторое время задержала его, но, в конце концов, ему удалось преодолеть это препятствие, и он вошел. Он потоптался некоторое время у входа, потом подошел к столику, за которым сидел Харин с телохранителями, и остановился прямо перед ним.

Два мгновения назад Харин благоговейно взял с тарелки предпоследнее пирожное — корзиночку. Мгновение назад он далеко высунул язык, чтобы слизнуть с витой кремовой верхушки рубиновую капельку джема. Теперь он тоже почувствовал, что время остановилось. Он убрал язык поднял глаза и посмотрел на улыбающегося мальчика.

— Тебе чего, мальчик?

— Асталалиста, дядя.

Подросток поднял пистолет и направил его Харину прямо в нос.

В машине Ксения Петровна с досадой разглядывала забытую в пакете обойму.

— Может там все-таки что-нибудь еще осталось? — спрашивала она Валентина Викторовича без особой, впрочем, надежды. — Где-нибудь в дуле?

Подросток нажал на курок.

Пистолет равнодушно щелкнул.

Харин медленно покосился в сторону стеклянной стены. Позади студенистых отражений с любопытством сгрудились неразборчивые фрагменты пространства. За стеклянными дверями зеленел край газона.

Улыбаясь, подросток еще раз нажал на курок.

Харин взглянул на телохранителей.

Телохранители очнулись. Они одновременно вскочили из-за стола, доставая пистолеты из-подмышек и опрокидывая стулья. Они открыли огонь, рискуя прострелить себе рубашки. 

Первая пуля попала в пол, вторая, — в потолок. Третья, четвертая, пятая, шестая, седьмая, восьмая девятая и десятая почти одновременно прибыли по назначению.

Подросток исчез, оставив по себе приблизительную копию, мятую, скомканную, отброшенную под соседний стол, на глазах теряющую сходство с оригиналом.

Бутылки со звоном раскатились по мраморному полу.

В кафе наступила тишина. Посетители замерли. Казалось, только столбики пара над кофейными чашками осмеливаются, в силу своей очевидной бесплотности, время от времени осторожно пошевелиться.

Через некоторое время послышался негромкий шорох. Мужчина с газетой стоял в дверях. Он вышел из кафе уже почти наполовину и хотел выйти совсем. На толстом дверном стекле он снова видел свое отражение. В этот раз он смотрел на себя безо всякого удовольствия. Сквозь глубокие тени настойчиво проступала неопрятная уличная реальность.

Телохранители строго переглянулись. Они посмотрели на недовольного Харина.

— Этот, вроде, с ним был,.. — сказал один из них задумчиво.

— Вроде, да,.. — сказал другой неуверенно.

Телохранители помолчали, посмотрели друг на друга, потом на всякий случай снова подняли пистолеты и открыли огонь. Мужчина с газетой пролетел сквозь медленно рассыпавшуюся, как титры в телепередаче стеклянную дверь и упал на лужайку. Телохранители спрятали пистолеты и огляделись по сторонам.

Посетители кафе по мере сил и способностей пытались уподобиться неодушевленным существам. Казалось, что все они, пораженные поразительной простотой превращения живой материи в неживую, пробуют, каждый по своему, повторить этот несложный, но любопытный рекламный трюк.

Харин снова наклонился, прикрыл глаза, высунул язык и аккуратно слизнул рубиновую капельку джема с кремового кончика.

В тысяче метров от него тяжелая американская мечта остановилась на перекрестке.

Ксения Петровна закончила последнюю папиросу.

— Не ошибается тот, кто ничего не делает, — констатировала она.

Окурок категорично хрустнул в пепельнице.

Валентин Викторович промолчал.

— Что ты молчишь?

Пепельница щелкнула, закрываясь.

Ответа не последовало.

— Куда мы едем, по крайней мере?

— Как куда? В театр, на Штайнера.

Ксения Петровна утомленно прикрыла глаза.

— Очень остроумно.

— Можем еще успеть ко второму отделению, — взглянув на часы, сказал Валентин Викторович.

К машине подбежал мальчишка с пачкой газет подмышкой. Он прижал передовицу к ветровому стеклу и отчаянно завопил:

— Отравленные бананы! Сто человек в реанимации! Депутат-эксгибиционист! Вурдалаки в поликлинике!

Ксения Петровна посмотрела на газетную страницу. С плохо пропечатавшейся фотографии на нее глядел печальными цыганскими глазами угрюмый представитель инопланетной цивилизации, пойманный скаутами в Неваде во время игры в миротворческие силы. Ксения Петровна сунула таблетку под язык.

— Очень остроумно, — повторила она утомленно. — Ты вообще о чем-нибудь в жизни думаешь, кроме развлечений?

Молчание.

— Почему я все время должна за всем следить?

— А что я должен делать по-твоему?

— Во-первых, не кричи на меня, пожалуйста.

— Нет, ты скажи.

Ксения Петровна презрительно помолчала.

Загорелся зеленый.

— Звони своему специалисту.

Глава 2

— Я гадалка.

В туалете пахло дымом. Было отчего: в унитазе разгоралась объемистая пачка исписанной бумаги.

В припадке отчаяния Тема не заметил, что туалет — женский. Он даже не обратил внимания на отсутствие писсуаров на стенке. Он просто забежал в кабинку, злобно положил пачку бумаги в унитаз и похлопал себя по карманам. Потом, не задумываясь, перегнулся через перегородку и спросил у женщины в соседней кабинке спички. Она покопалась в карманах сложенного на коленях пиджака и протянула Теме зажигалку. Тема поджег начавшие намокать страницы. Они нехотя загорелись.

— А ты что тут делаешь? — спросил он у женщины, возвращая зажигалку.

Она задумчиво спустила воду.

— Я гадалка.

Мне приснилось сегодня, — сказал Тема, — будто я должен участвовать в танцевальном конкурсе. Знаешь, в таком глицериновом костюме с блестками. Должен танцевать с какой-то девушкой со шрамом на щеке. Она должна этот шрам закрасить. Косметикой, понимаешь? Загримировать. Шрам большой, от виска до подбородка. И она не успевает. Что это может значить?

Они вместе вышли из туалета, быстро наполнившегося дымом.

— Возьми сонник, почитай.

— А ты как думаешь?

— Я не знаю. Я гадалка.

Полгода назад, в начале весны, в марте, Тема за два дня сочинил восемьдесят стихотворений. До этого он стихов никогда не писал. После института он вообще писал авторучкой по бумаге раз десять, не больше, шесть записок, пару анкет и два заявления. Марина уехала на три дня с Кореянкой Хо неизвестно куда, и он слонялся по квартире, потом взялся разгадывать кроссворд, чего тоже никогда в жизни не делал. Первое стихотворение называлось «Араукария» (9 по вертикали). Тридцать стихотворений он написал в первый день, столько же — во второй, и все остальные — в третий. Стихотворения были примерно такие:

— Класс, — сказала Кореянка Хо, натягивая носки, — особенно про фарш.

Еще одно было такое:

Или:

— Философское, — уважительно заметила, жуя утром гречневую кашу, Кореянка Хо. — Математическое.

Еще одно стихотворение было такое (8 по вертикали, персонаж античной мифологии): 

Подытоживая впечатление, Кореянка Хо сказала, что Тема — поэт посильнее Рембо (она имела в виду героя нескольких американских боевиков и ударение уверенно ставила на первом слоге). Марина сказала, что он гений, но, между прочим, поинтересовалась, правда ли то, что написано в стихотворении «Я и три мои малышки». Тема взялся было пересказывать Марине школьные теории взаимоотношений автора и лирического героя, но потом сбился и сказал, что вообще все выдумал, причем давно, еще задолго до того, как они познакомились.

Три стихотворения он посчитал неудачными. Четыре были совершенно неприличные. Еще три он просто не понял. Он, вообще, многое в своих стихах не понимал: что общего, например, у Минотавра с Ариадной, каким таким материнским гримом пахнут краски на неведомой картине, с каким героем во главе подбегает к дверям запыхавшаяся охрана (он представлял себе отечественного офицера внутренних войск в гладкой фуражке и со знаками отличия на парадной гимнастерке), и за окнами какого музея шелестит зелень невообразимых деревьев. В глубине души Тема считал, что главное в стихах — это рифма, плюс еще та комфортабельная ухабистость, при которой они лучше всего запоминаются. Одно стихотворение без рифм Тема сочинил случайно.

Оставшиеся тексты Тема набрал у Антона на компьютере (на эту нехитрую процедуру ушло почти три месяца), напечатал у Антона на принтере и отнес в редакцию поэтического альманаха «Кислород». Редакция журнала арендовала три комнаты на третьем этаже трансформаторного завода, напротив норвежского консульства, занимавшего, вследствие таинственных дипломатических трений, казенное помещение бывшего заводского отдела кадров.

В редакции Тема был любезно принят молодым человеком в свитере и в очках со стеклами такой толщины, что за ними не было видно ничего, кроме переливчатой пустоты. Молодой человек угостил Тему чаем, засунул папку со стихами в стол, подарил экземпляр журнала и пообещал позвонить через неделю. Финансировала журнал фирма по продаже хозяйственных товаров, так что из сорока напечатанных на разносортной бумаге страниц двадцать были посвящены проблемам современной просодии, другие двадцать — стиральным порошкам, мочалкам и туалетной бумаге.

Два месяца Тема довольствовался статусом гения. За это время он записался в библиотеку, прочитал за четыре дня четыре тома поэтической антологии и, как следствие, сочинил еще один стих:

К началу августа он не выдержал и снова наведался на третий этаж трансформаторного завода. Норвежское консульство к этому времени переехало и на его месте помещался теперь белорусский культурный центр. Толстый молодой человек исчез, зато появилась секретарша — неприветливая женщина в пиджаке.

— Вам надо было вчера прийти, — сказала она. — Вчера мы набирали рекламный материал. Сегодня мы его уже отправили.

— Куда? — наивно спросил Тема.

— Как куда? В печать, само собой.

— А что с моими стихами?

— Стихи готовы.

Она подвинула Теме листочек с четверостишием. Он прочитал:

— Стиральная машина имеется в виду. Это постмодернистская пародия, — быстро, как телевизионный диктор сказала секретарша. — Первая половина уже готова. Если вам не нравится, вы так и скажите, без церемоний, переделать все равно уже ничего нельзя. Надо было вчера приходить.

— Мне нравится, — сказал Тема, — но это не мои.

— А какие ваши? Паста для ванн?

— Нет.

Он объяснил. Она подумала, приняла какую-то таблетку, запила водой, устало помассировала брови.

— Я думала, вы порошочник. Идите в кабинет, поговорите с Элемом. Никомойским, — дополнила она объясняюще, в ответ на вопросительный взгляд Темы. — Он сегодня вместо Дурова. Он, наверняка, в курсе.

Тема не без трепета прошел в кабинет.

В кабинете за огромным письменным столом сидел пигмей в женской вязаной кофте. В кресле у окна обнаружился и толстый молодой человек в очках. Перед ним на табуретке стояла шахматная доска с четырьмя фигурами. Очки его лежали посередине доски наподобие фотонной ракеты, опустившейся на поле, аккуратно возделанное средневековым живописцем. Глаза его были закрыты. Он спал.

Пигмей встал из-за стола и протянул руку.

— Никомойский, — сказал он приветливо.

— Кузин, — сказал Тема.

— Чем могу помочь?

Тема объяснил еще раз.

— Стихи?

— Стихи.

— Кузин?

— Кузин.

— Кузин, стихи, — сказал Никомойский, сдвинул на край пятнадцать грязных стаканов и стал по очереди выдвигать ящики стола и вынимать разнообразные тетради, папки и скоросшиватели. — Кузин, Кузин, стихи… Хотите коньяку? — спросил он неожиданно, возможно, даже и для самого себя. — Хороший коньяк, авторский. 

Он уже доставал бутылку и безнадежно рассматривал стаканы на свет.

— Чистые, — констатировал он уверенно и налил. Они подняли стаканы и одновременно покосились на спящего.

— Пока не требует поэта к священной жертве Аполлон… — сказал Никомойский неопределенно.

Они выпили.

— Эти?

Он показал Теме папку с большой надписью голубым фломастером на обложке.

— «Фиолетовая рама»? — прочитал Тема, сморщившись после коньяка.

Пигмей посмотрел на обложку.

— «Филоктетова рана» — поправил он строго.

— Нет, — сказал Тема, — это не мои. Вон они, внизу.

Никомойский достал папку, раскрыл ее и углубился в чтение. Он читал минут шесть. За это время он успел прочитать все. Он захлопнул папку и тяжело вздохнул.

— Что вам сказать?

Тема вежливо помолчал.

— Вы непременно хотите стихи писать?

Тема неуверенно пожал плечами.

— Зачем? Вы спрашивали себя — зачем?

Тема почувствовал себя пластилиновой фигуркой, попавшей под паровой каток.

— Вы кем работаете?

— Официантом, — соврал Тема.

— Отличная работа, — с энтузиазмом сказал пигмей. Он снова налил. Они снова выпили и помолчали.

— Забудьте о стихах, — сказал пигмей. — Просто забудьте и все. Честное слово. Вы себе жизнь можете этими стихами испортить.

— Верю, — сказал Тема, глядя на него.

— Нет, правда. Учтите: стихи читают всего семь процентов населения земного шара. А кушать, между прочим, все хотят. Это раз. Кроме того, поймите: литературное творчество — точно такая же работа, как любая другая. Официанта, слесаря, врача. Тяжелый ответственный труд. И потом: нельзя же так. Что это такое?!

Он безошибочно процитировал на память:

— «Верни мне молодость! — кричал Наполеон, Шагами Корсику двухкомнатную меря?» Что это такое: «меря»? «Меря»!

— Это солецизм.

Никомойский с подозрением посмотрел на Тему.

— Откуда вы знаете?

— У вас в журнале написано. «Солецизм в конце литературной истории». Эс Дуров. 

— Это наш редактор. Главный. Он сегодня болеет.

Никомойский задумчиво перечитал стихотворение.

— Я вообще это стихотворение выбросить хотел, — сказал Тема на всякий случай.

— И тем не менее, — безжалостно ответил Никомойский. — И тем не менее… Вынужденный солецизм, неуместный. И потом это невыносимо вторично, это мандельштамовщина какая-то старомодная. И ужасно, ужасно манерно:

Гальванизированный Надсон. Вы, извините, часом не гомосексуалист?

— Нет, — честно признался Тема.

— Работайте. Живите нормальной человеческой жизнью. Слово «транссексуал», кстати, пишется с одним «н», а не с двумя, и с двумя «с»: «транс-сек-су-ал». Забудьте про стихи. Забудьте. И не расстраивайтесь. Это мелочи.

Отворачивая от секретарши побитое литературное лицо, истекая едкой кровью неудачника, держа в руках рассыпающиеся страницы (папку он в панике оставил у Никомойского на столе), Тема выполз в коридор. Через открытую дверь напротив он увидел портрет Лукашенко над столом и оживленных белорусов под ним, распаковывающих только что привезенный копировальный аппарат.

Как только дверь за Темой закрылась, толстый молодой человек открыл глаза.

— Слушай, Элем, — сказал он деловито, — а может дать ему рекламу сочинять? У графоманов хорошо должна реклама получаться.

— Ты напрасно так легкомысленно к рекламе относишься, — ответил Никомойский назидательно. — Реклама — это дело серьезное.

— Ты все-таки подумай, — неумолимо продолжал молодой человек, — химики в следующий раз твою рекламу не возьмут.

— Возьмут.

— Не возьмут.

— Уговорим.

— Вряд ли.

Тема тем временем спустился в холл, миновал вахтершу с вязанием и вышел на улицу. Шел дождь. Он спрятал рукопись под рубашку и побежал по лужам к остановке. Грязная волна из-под вымытого черного протектора, словно вдавленного в разверзшуюся лужу, плеснула по коленям. Трамвай уехал.

Через три минуты он вернулся обратно в холл, мокрый, замерзший, чуть не плачущий от разочарования. На стене он увидел лаконичный указатель со стрелкой: мужчина и женщина похожие на два электрических штепселя с одинаковыми отдельными кружочками голов. Тема вытащил из-за пазухи стихи и бросился в туалет.

— Это гадалка, — сказал он Марине вечером.

Марина рассматривала голую женщину средних лет, спящую в ванне, в остывшей мутноватой воде. Голова гадалки запрокинулась, рот был приоткрыт, в уголках губ запеклась слюна.

— Я думал, она ушла.

Марина ничего не ответила.

— Она сказала: «Ладно. Я пошла».

Тема открыл глаза пятнадцать минут тому назад оттого, что Кореянка Хо включила Нинтендо на полную громкость. Они с Мариной только что пришли домой после дискотеки, и ей нужно было срочно пройти новую версию «Звездных войн», тот эпизод, где нужно выбраться из Подземной Лаборатории и где Звездолет на грани Катастрофы стартует с планеты Зембла и пролетает сквозь Космическую Реку под обстрелом войск Империи. Не снимая пальто, она надела наушники, но второпях забыла их подключить. Как ни в чем не бывало она сидела в полуметре от экрана, с наушниками на голове, сжимая в каждой руке по джойстику, в то время как квартира сотрясалась от непрерывных плазменных залпов и рева гигантских межгалактических ракообразных.

Последнее, что помнил Тема, были две объемистые молочные железы, блаженно раскачивавшиеся где-то высоко над его лицом, как волны над утопающим.

Марина потрогала гадалку. Гадалка проснулась.

— Доброе утро.

— Сейчас два часа ночи, — сообщила Марина миролюбиво.

— Доброе утро.

Гадалка радостно засмеялась.

— Что ты ей дал?

— Ничего особенного. 

— Доброе утро.

— Возись с ней сам. Много она тебе нагадала?

Тема рассказал про визит в редакцию и про разговор с Элемом Никомойским.

— Он идиот, — сказала Марина. — Он ничего в стихах не понимает.

— Он профессиональный поэт. Вот почитай.

Тема показал Марине стихи Никомойского на страницах журнала «Кислород».

Марина брезгливо полистала журнал.

— Они идиоты.

— Надо их сжечь к чертовой бабушке, — предложила Кореянка Хо даже не читая Никомойского. — Маринка, пойдем, поговорим с ними. Зачем они нужны, если они в стихах ничего не понимают?

— Все равно, — сказала Марина. — Если я еще один-единственный раз увижу тебя с посторонней бабой — или постороннюю бабу без тебя у себя в ванной — или в другом каком-нибудь месте, с тобой или без тебя, постороннюю или нет, бабу или,.. — она запнулась и задумалась на секунду, — я тебя брошу. Имей в виду.

— Здорово формулируешь, — сказала Кореянка Хо, не отрываясь от экрана.

— Я думал, она ушла, — повторил Тема.

— Один раз. Понял?

— Понял.

— Один.

Она показала палец.

— Понял, — радостно сказал Тема, — один. Но ты понимаешь, в каком я был состоянии?

— Они полные дятлы, — сказала Марина. — Ты гений, конечно. Но я тебя все равно теперь ненавижу.

— Полнейшие, — добавила Кореянка Хо чрезвычайно авторитетно, — поверь мне. Я разбираюсь.

Позже, на кухне Кореянка Хо поинтересовалась:

— Маринка, скажи, а правда ревность — это «зеленоглазое чудовище», как в том фильме маньяк говорил, который информацией торговал? Помнишь, когда он узнает, что его жена в Дастина Хоффмана влюбилась?

Маринка подумала.

— Чушь. Никакой ревности вообще нет.

Она запихнула в рот еще две розовые подушечки жевательной резинки, сморщила нос.

— Просто неприятно.

Расстались они с Мариной тем не менее ровно через неделю. Но совершенно по другой причине.

В тот момент, когда подросток первый раз нажимал на курок незаряженного пистолета в кафе со стеклянной стенкой, Тема уже сидел у Антона в кабинете на надувном матрасе и скручивал косяк.

Антон разговаривал по телефону.

— Это как пазл, — говорил Антон, — компилируешь, раззиповываешь апплеты в разные программные директории. Монтируешь вирус. Сажаешь его на вторичные операнды. Прессуешь. Вешаешь лишний браузер в систему и через него выходишь в сервер, на сендера. И торчишь.

Антону было двадцать два. В семнадцать лет он был студентом медицинского института и ставил над собой широкомасштабные психоделические эксперименты. В восемнадцать он был профессиональным хакером и отсидел год в тюрьме города Амстердама за активное соучастие во взломе денежного автомата. В тюрьме он выучил два языка: французский и НТМL. В девятнадцать он стал чемпионом города по скейтборду. В двадцать он женился. В двадцать один он развелся. В настоящий момент он был корреспондентом трех молодежных журналов, дигитальным художником, брокером, совладельцем ночного клуба и консультантом рекламного агентства. 

— Тебе нравится пицца? — спросил Тема безразлично.

— Пицца? — переспросил Антон, нахмурившись.

— Пицца.

Наступила тишина. Антон перестал печатать. Он долго смотрел на экран, потом вместо "temp3 = inFile.readLine()" напечатал "HRMWL2 = zozoX/NONEtool./()". Через пять минут он вспомнил свою последнюю реплику.

— Хочешь орехов? — спросил Антон.

— Нет.

— Почему?

— У меня от них уже во рту кисло.

— Это не от них.

Они помолчали.

— Можно овощи разморозить и сварить. Если время есть.

— Время есть, — сказал Тема, — но это отвратительно. Дай мне спички.

Он соорудил, наконец, последний, пятый, косяк. Все пять штук лежали рядком на полу, набитые тунисским гашишем, привезенным Антоном неделю тому назад из Таиланда.

Антон пошарил в простынях, отыскал коробок и подбросил его высоко под потолок. Коробок описал плавную параболу. Тема приготовился. Он протянул руку, но промахнулся и коробок попал ему в глаз.

— Ты будешь? — спросил Тема, затянувшись.

Антон кивнул. Тема этого кивка за монитором не увидел. Он скинул шлепанцы, лег на свой надувной матрас и выдохнул дым вверх. Дым медленно расплылся в воздухе.

— Почему ты вместо еды покупаешь всегда какую-то дрянь? — спросил Тема.

— Овощи, — спросил Антон, — ты имеешь в виду? Или орехи?

Тема подумал.

— Орехи.

— А мне нравится, — сказал Антон, шевеля пальцами в пустом пакете. — Я их оптом покупаю, по сто упаковок сразу.

— Они хуже чипсов.

Антон подумал. Он снова хозяйничал курсором в грамматических развалинах компьютерного языка.

— Не всегда.

Они помолчали.

— Ничего подобного, — неожиданно возмутился Антон, — чипсы вообще в рот взять нельзя после третьей упаковки.

— Короче, слушай, — сказал Тема.

— Слушаю. — покорно сказал Антон через пару минут.

Тема сосредоточенно вспоминал: сначала было так. Потом так. Потом так. Потом она подошла. Нет, сначала включила. Потом. Тарелка с аккуратным стуком. Замасленная. Лилось длинно, с пузырьками. Он чувствовал, что. Или? Хрустят. И потом: бах! Как? Бах! Вот так. Бах!!! Сам не ожидал. Потому что. А улыбалась. Сначала больница, по запаху вспомнил. Спросила. Да-да. Очень даже. Идиотизм. С грохотом вылетают. Тр-р-р-р. (Даже из туалета слышно). Автоответчик тоже, кстати сказать. Бу-бу-бу. И потом все остальное. Раз, раз, раз. Хлоп. Бам. Лестница. Солнце. Думал, вечер и вдруг светло. 2 часа? Или 3? (7 — 3 = 4). Не может быть. Что-то перепутал. Косо по стене. Пыль. «Бобка — пидр», нацарапанное монеткой на дверце лифта.

— Я тебе, вроде, двести долларов должен? — спросил Тема.

— Четыреста восемьдесят. — сказал Антон справочным голосом.

— Одолжи еще двести.

— Зачем?

— Для ровного счета.

— Бери.

Ногой Антон выпихнул из-под стола картонную коробку из-под микроволновки. Коробка плавно подъехала по паркету к теминому матрасу. Тема попытался сесть, но потерял равновесие и опрокинулся на спину. Голова его подпрыгнула на подушке. Он замахал ногами в воздухе. Тапки слетели и упали к нему на грудь. Он ударился локтем об пол, поскользнулся и выкарабкался, наконец, из недр своего ложа. Сел. Надел тапки. Заглянул в коробку.

Коробка была доверху наполнена разнообразной валютой: долларами, франками, кронами, марками и фунтами. Бумажки лежали вперемешку: новенькие и старые, мятые и гладкие, яркие и бледные. Тема раскурил очередной косяк и принялся выбирать. Снова затрещал факс.

— Короче, слушай, — сказал Тема решительно. — Она мне гренки сделала.

Антон не ответил.

— С медом, — сказал Тема задумчиво.

Антон не ответил.

— Сволочь. — сказал Тема.

— Зря ты так переживаешь. — сказал Антон.

— Кто переживает?

Тема оторвался от коробки и посмотрел на Антона.

— Я?

Крошечный уголек выбрал момент, незаметно отвалился от кончика папиросы и упал в коробку.

Антон недоверчиво выглянул из-за компьютера.

— Нет?

Тема помотал головой.

— Абсолютно. Ты будешь?

— Буду.

Тема затянулся и снова заглянул в коробку.

— Я еще сто возьму.

— Зачем?

— За хлебом сходить.

— Возьми.

Тема достал банкноту и ногой оттолкнул коробку обратно под стол.

— Она сказала, что я — животное.

Антон вежливо промолчал.

— Правда. Сказала, что я — собака Павлова. Которая только для опытов и годится. Честное слово. Сказала, что мне лампочку надо в голову вставить, чтобы видно было, когда у меня какое настроение. Что меня надо в космос запустить, чтобы посмотреть, как невесомость на шизофреников воздействует.

Антон распечатал восемь новеньких компакт-дисков и один за другим вогнал их в компьютер. Компьютер довольно заурчал.

— Тебе надо спортом позаниматься, — сказал Антон рассудительно.

— Спортом только дебилы занимаются, — немедленно отреагировал Тема, — и лесбиянки. Понимаешь, я работать пошел.

Антон заинтересованно выглянул из-за компьютера.

— В том-то и дело. Устроился в нервную клинику по объявлению, как объект для исследований. Не должен был есть ничего сладкого. Вообще ничего. Три недели. Обещали денег заплатить.

— Много?

— Много. А она мне делает гренки! С медом! Понимаешь?! Это при том, что я ей тысячу раз говорил, что мне ничего сладкого нельзя!

— А что они хотели исследовать?

Тема задумался.

— Мозг, вроде… Короче, я ее толкнул…

— Сильно?

— Нос ей сломал.

Тема в третий раз поискал вокруг себя пепельницу и опять не нашел. Он опять выдавил из себя прозрачную каплю слюны, аккуратно опустил ее на зашипевший кончик папиросы, подождал и положил ее рядом с остальными окурками по левую от себя сторону.

— Она, по крайней мере, говорит, что сломал. Кровь ей натекла на новый джемпер. Она себе только что новый джемпер купила. Овечий.

Тема обхватил губами мундштук последней папиросы. Он зажег спичку и посмотрел на огонек. Внутри неподвижного огонька быстро-быстро летели вверх микроскопические искры.

Антон внимательно посмотрел на него из-за стола.

— Так ты и вправду животное.

Огонек приблизился к пальцам. Тема торопливо погасил спичку.

— Я лично так не считаю.

Он попытался затянуться, поперхнулся и с удивлением обнаружил, что забыл закурить. Он поискал спички.

— Я думаю, у нее кто-то есть.

Тема снова вставил папиросу в рот.

— В каком смысле? — спросил Антон. — Тебе не кажется, что у нас дымом пахнет?

Он принюхался.

— Я уверен, что она все это специально подстроила, — ответил Тема.

— Зачем?

Тема зажег спичку и снова уставился на огонек.

— Хотела от меня избавиться.

Антон даже оторвался на секунду от экрана. Он недоверчиво наклонил голову и старательно расположил два фломастера на столе строго параллельно друг другу.

Тема погасил спичку.

— Ты считаешь, что я неправ?

— Нет-нет, продолжай. Интересно.

— Она отлично знала, что мне ничего сладкого нельзя. Ты будешь?

Тема продемонстрировал Антону нераскуренный косяк.

— Да, — сказал Антон, безнадежно протянув руку, — дай сюда.

Он оглянулся на компьютер. Компьютер нетерпеливо запищал.

Тема снова зажег спичку.

— Дрянь, — сказал он неуверенно, глядя, как на стенке картонной коробки расползается круглое коричневое пятно. — Хорошая, кстати, трава, — добавил он, когда над краем коробки показалось пламя, длинным дымным языком облизавшее снизу столешницу.

Он снова лег на спину. Антон пошевелил мышку. Занавеска на окне плавно колыхнулась от ночного ветра. Тема посмотрел сквозь дым в потолок. CD-драйвер засвистел, разгоняясь.

— У тебя даже телевизора нет, — сказал Тема.

— На что он тебе?

— Смотреть.

Антон с воплем поджал ноги и заглянул под стол.

На потолке Тема отыскал изъян: углубление размером с ноготь, однако видимое. Он смотрел на это углубление до тех пор, пока со дна его не отделилась частичка побелки и не спланировала прямо ему в глаз. Антон все это время кричал, бегал на кухню за водой и разбрасывал по полу горящие остатки своего состояния. 

Тема заморгал. По виску у него потекла слеза. Он хлюпнул носом.

— Я помню, мы с ней как-то гулять пошли, — сказал он негромко. — Мусор выносить, если мне память не изменяет. Много мусору накопилось, ей одной не унести было. Я тоже пошел…

Тема снова энергично поморгал, потом старательно зажмурился и потер глаз кулаком. Кулак моментально намок. Тема вытер кулак о простыню и попытался посмотреть на потолок. Он открыл глаз. Что-то дрожало наверху, переливалось, клубилось — какая-то прозрачная субстанция. Он снова зажмурился.

— Вышли мы с ней из дома, а до помойки еще пилить метров пятьдесят. Если не все восемьдесят. И вдруг у меня мешок порвался, полиэтиленовый. В котором я мусор выносил. Очень много мусору накопилось.

Он достал из кармана носовой платок и высморкался. Он посмотрел на платок. Платок уже неделю, как надо было постирать, но Тема использовал другую тактику: он оставлял платок сохнуть на простыне или на полу — на ночь.

Он огляделся. Вокруг него валялись обгоревшие купюры и лежала неподалеку в луже грязной воды мокрая распластанная тряпка. Тема вздохнул и продолжил:

— И все это высыпалось. Все эти коробочки из-под йогурта, баночки, банки. Тампоны использованные, шнурки какие-то… Шкурки банановые, огрызки, упаковки из-под мармелада… Палочки, которыми в ушах ковыряют… Ватные шарики… Чайные пакетики… Лезвия, конечно… Использованные. Что еще? Тюбики из-под пасты, бутылки… Какие-то колечки… Кружочки… Квадратики…

Глаз прошел. Тема заново пригляделся к окружающей действительности. Белый потолок, белые стены, антикварный книжный шкаф, набитый нераспакованными книгами, дверной проем с темнотой внутри, записка на непонятном языке, приклеенная скотчем к стене: "". Электрические провода на полу, неубранные упаковки из-под гамбургеров, пустые пластиковые бутылки. Ночь за нейлоновой занавеской, если сильно голову запрокинуть. Он застонал негромким абстрактным стоном невовремя проснувшегося человека. Надо было заканчивать рассказ.

— Я стою. Все это лежит вокруг. Все эти бумажки разноцветные, обертки, этикетки… Красные, синие… А Маринка мне говорит… Ты, говорит, настоящий… Как же она сказала? Настоящий, говорит…

— Хочешь, я ей позвоню? — негромко спросил Антон из-за стола.

— Знаешь… Я, наверное, гомосексуалистом стану, — ответил Тема после некоторого размышления.

— На косметику много тратить придется, — сказал Антон, хлопнул по клавише и вышел из-за стола. — Хочешь пиццу?

— А есть? — оживился Тема.

— Можно заказать, — Антон повертел в воздухе телефонной трубкой. — Хочешь, можно проститутку вызвать?

Тема брезгливо поморщился.

— Я, наверное, вообще больше никогда не буду сексом заниматься.

Антон недоверчиво посмотрел на Тему.

— Смотри, — сказал он, подумав, — как хочешь.

Он вернулся за стол, пошуршал газетой и набрал номер.

Прошло два часа.

Полураздетая (фигура речи, — раздетая на 99 процентов) проститутка по имени Надька-Электричка стояла на коленях под столом. Под колени она подложила дохлую темину подушку.

Час тому назад, незадолго до приезда Надьки, Тема вдруг лихорадочно начал сочинять стихотворение. Для начала он уворовал у Антона флюоресцентный маркер и Антон потом несколько раз долго и задумчиво шарил ищущей рукой по кровати и по столу, а один раз даже оторвался от экрана и безнадежно глядя в пустоту, поворошил скопившиеся в пределах досягаемости бумаги. Тема, тем временем, написал несколько строчек и остановился.

Теперь он сидел неподвижно, глядя в упор на надькин зад, находившийся примерно в полуметре от его лица. Кружевные красные трусики восклицательным знаком делили этот аэростатический зад на две зеркальные загорелые половины. Через пять минут Тема заметил на правой половине крохотный бело-розовый шрам. Надькина спина уходила под стол, как река под мост. Из-под стола доносилось что-то похожее на плеск.

Антон со спущенными шортами по-прежнему сидел за столом. Лицо у него было сдержанно-одухотворенное, как у знаменитого пианиста, берущего финальные аккорды на благотворительном концерте в психиатрической лечебнице.

На полу лежала открытая коробка с куском пиццы и тремя сотнями крошек.

Неожиданно плеск прекратился. Антон открыл глаза, нахмурился и вопросительно заглянул под стол. По пути он молниеносно пометил курсором кусок письма на экране, в рамочке электронной почты. Текст был такой:

"in KOI8

Как от прикосновения филиппинского целителя нежная электричкина плоть неожиданно раскрылась и Тема застыл, не в силах глаз отвести от хирургически влажных, пригласительно поблескивающих внутренностей, как будто окаменевший под запоздалым взглядом только что выколотого глаза.

Медленная минута просочилась сквозь безмолвный будильник. Надька выпростала из-под стола свободную руку и нетерпеливо похлопала себя по бедру.

В конце концов рутина соития подобно химическому препарату, заранее приготовленному кристаллу, который лукавый преподаватель природоведения многозначительно опускает на уроке в колбу, заставляя таинственный раствор затвердеть на глазах заскучавших было учеников, вызвала в его отчаявшемся организме необходимую реакцию. Еще несколько мелких движений. Если сосредоточиться как следует, то ничего. Бум, бум, бум, бум. Он подумал: стоит начать — не оттащишь. Пошло-поехало. Хорошему кокаинисту достаточно среди бела дня на трамвайной остановке слегка прижать пальцем ноздрю — и все, у него уже мозги звенят.

Теперь перед его лицом был прямоугольный решетчатый затылок семнадцатидюймового монитора с торчащими из него толстыми разноцветными проводами и с табличкой, впечатанной в корпус, текст на которой, как на таблице окулиста, становился сверху вниз все мельче и мельче. Тема попытался прочитать последние строчки. Что-то по-японски. Надька недовольно толкнула его попой.

Тема посмотрел в сторону. В середине комнаты стояла Марина. Ростом она была немного выше стола, стояла смирно и с любопытством смотрела на него. Он отвернулся. С другой стороны тоже стояла Марина, совсем близко, он даже хотел руку протянуть и дотронуться до нее, но передумал. Он зажмурился.

Закрыв глаза, Тема сразу же снова увидел Марину. Она стояла в углу как наказанная школьница и укоризненно смотрела на Тему. Тема открыл глаза и посмотрел прямо перед собой. У проститутки Надьки на спине тоже стояла небольшая, но очень подробная Марина и смотрела на Тему.

Свинство, подумал Тема, теряя всякое удовольствие от совокупления. Свинство. Исчезни.

Все четыре Марины подошли поближе и с неподдельным интересом уставились на Тему. Одна из них удовлетворенно улыбалась. Другая, осторожно ступая босыми ногами по надькиной спине, добралась до того места, где кончался копчик и начинался расплыв кофейной кожи вокруг аккуратно сморщенного, как завязка у воздушного шарика, отверстия. Она опустилась на колени и заглянула вниз, туда, где надежно затянутый в блестящую лицензионную резину выступ одного тела настойчиво и равномерно вдвигался в тугое углубление другого. Тема ожесточенно зажмурился.

— Эй, — крикнула проститутка Надька из-под стола. — Ты о чем там думаешь, профессор?!

Он не ответил.

Он закрыл глаза и снова увидел Марину, прошлогоднюю, почти незнакомую, почти двадцатилетнюю, с потрескавшимися от весеннего авитаминоза губами, которые, когда целуешь, то осторожно, едва касаясь — и чувствуешь слабый вкус крови на языке. Он вспомнил ее нежный стриженый затылок на подушке, плечо, зябкую лопатку, быстрое растерянное бормотание во сне — что-то вроде:»Вы не правы, Виктор Иванович, я сама договорюсь», или: «Я приходила с утра, но там закрыто было и какие-то ведра поперек дороги стояли и тазы, так что не перешагнуть. Позовите Ивана или Петра». Он любил разглядывать ее тело: цельное, закрытое, с трудом по частям поддающееся взгляду, со впадинами и складками, с перламутровой выпуклостью на бедре, с подтаявшими по краям шоколадными сосками. Мне представлялось, вспоминал Тема, что это тело, которое лежит поблизости, совершенно мое, такое же мое, как мое собственное. Почти такое же, как это тело.

Он открыл глаза и взглянул перед собой. Да-да, — торопливо соглашалась с ним блаженно изгибающаяся надькина поясница.

Поэтому мне так нравилось на него смотреть, — подумал Тема с удовольствием, снова закрывая глаза и совершая необходимые движения. — Хотя я видел, честно признаться, тела и получше. На пляже, например. Или в морге, где мы практику проходили по судебно-медицинской экспертизе. На первом курсе. Теме тогда пришлось вскрывать одну красавицу лет двадцати, чтобы посмотреть, что она ела незадолго до того, как прострелила себе голову из папиного пистолета. Он никак не мог понять тогда, что же у нее находится в тонком кишечнике. В желудке была ветчина с грибами, на выходе из желудка — картошка, а вот в тонком кишечнике были какие-то неведомые волокна и никто из студентов не мог определить, что это такое, пока профессор не сказал, что это морская капуста. То тело, пока его не раскромсали вдоль и поперек, было канонически идеальным, как садовая репродукция античной математической формулы, отлитая из морозно-сладковатого синтетического мрамора, — с ярлычком татуировки на плече. У Марины тело было как у неудачливой манекенщицы — там чуть больше, чем нужно, здесь чуть меньше, там короче, тут длиннее. Ее математическая формула была позаимствована не у раковины, выброшенной на берег классической волной и не у яйца, развернувшего правильную параболу тени на ренессансной странице, а, скорее, из расчетов рассеянного артиллериста. Но то тело мне моим не казалось, — подумал Тема, — и не показалось бы, даже если бы я смог его, например, купить и пользоваться им потом в свое удовольствие. А это было моим, пахло, как мое, теплое было, как мое, и я всегда видел в нем самого себя, как в зеркале.

В следующую секунду он вспомнил, как исчезает выражение с ее лица, как оно впитывается само в себя, становится совершенно неподвижным, если только она не жует, как обычно, четыре подушечки клубничной жевательной резинки сразу, — в тот момент, когда сладкая и слабая боль, нечто среднее между щекоткой и шоком заставляет ее задержать дыхание.

Он вспомнил, как она смотрит, когда. Серьезным, суровым взглядом разбуженного среди ночи генерала, молчаливо разглядывающего обозначенное на огромной штабной карте неожиданное вторжение, подвижной коренастой стрелкой разламывающее и без того рассыпающийся, податливый пунктир фронта.

Она дотрагивается до скользкой кожи — удостовериться в материальности этого вторжения. Она трогает тонкие кровеносные сосуды, бледно-синие, бледно-красные, фиолетовые, подробные, как на литографии в респектабельном анатомическом атласе, трогает свое, словно увиденное в порнографическом фильме тело, мягко раздваивающееся в том месте, где, как ей кажется, слабо пульсирует оранжевый индикатор желания, над которым, будь Марина устройством, бытовым прибором, вполне могла бы располагаться отпечатанная мелкими латинскими буквами лаконичная надпись «power». Она проводит пальцами, прикасается здесь, там, слабее, сильнее, как скрипач, настраивающий свой инструмент перед концертом. Она прислушивается.

Отдаленный гул колеблется внутри ее испаряющегося тела. Лицо ее застывает. Как безумный ученый, вулканолог, персонаж Жарри или Русселя она, методично оглядываясь, спускается на осторожных веревках удовольствия внутрь себя туда, где под вздрагивающей телесной коркой открывается вдруг щекочущая, красноречивая, гиперболическая пустота эйфории. (Внезапно Теме пришли в голову, развернулись одна за другой на внутренней стороне его лба, как на вокзальном информационном табло, следующие четыре строчки начатого стихотворения. Он положил полуисписанную страничку Надьке на спину, сковырнул с фломастера черную крышечку, но, едва только он прикоснулся розовым, слегка светящимся фетровым кончиком к бумаге, как строчки у него в голове сразу выцвели, погасли, потеряли всякую привлекательность). Продолжим, безразлично подумал Тема, глядя на полупустую теперь страничку, посередине которой медленно проступали влажные Соломоновы острова. Голова кружится от запаха пота, волос, от едкого запаха человеческого нектара. Наклонно, как пласмассовый солдатик, обведенная темным исчезающим контуром, ты падаешь на фоне плывущих радужных пузырей, ослепительных, безмолвно брызгающихся искр, ускоряющегося, жаркого, проступающего сквозь горячую черноту опущенных век, скользкого блеска. Ты открываешь глаза и видишь беззастенчиво заурядные стены в обоях, рисунок на которых невыносимо настойчиво повторяется наподобие банального тезиса в непонятном докладе, видишь подробно испещренный белильной рябью потолок, угрюмый, остановившийся на краю комнаты шкаф, зеркало равнодушно, как на мебельном аукционе, отражающее откинутое в сторону колено и бледную ступню, воткнутую клином в мутноватую расселину промежности, видишь собственный, неподвижный, как из папье-маше выклеенный локоть, дирижаблем повисший над головой, задранную ввысь спинку стула с величественными ампирными складками небрежно брошенного пуловера, цвет которого кажется боязливо впитавшимся в материал. Хочется объявить, назвать, обозначить, пришпилить словами к исчезающе нежной коже это, сладко разъедающее внутренности, пронизывающее тебя от лона до неба ощущение. Ты проглатываешь наугад, задыхаясь, спелые, сочные куски словаря, выплевываешь, задыхаясь, черные косточки точек: о. Да. Да. Еще. Да. О. Да. Да. Еще. Да. Все. О. Да. Еще. Да. О. Вот. Все. О. Еще. Еще. Да, — и разрешаешь остолбеневшей гортани вывернуть наизнанку сочащийся наружу углекислый газ.  

Ах. Ох.

Прошло минут двадцать.

Голый по пояс Тема стоял в ванной перед унитазом. В унитазе уныло плавал презерватив.

Тема наклонился.

— Да, — сказал он панихидным голосом, — это вам не Средиземное море.

Он скомкал незаконченное стихотворение, бросил его в унитаз, спустил воду и оглянулся.

Из просторного настенного зеркала на него смотрело отражение.

Сколько Тема помнил себя — все эти двадцать два года, начиная с того момента, как теплый бархатный луч закатного солнца пересек стеклянные двери рыбного магазина, в которых он первый раз увидел свое отражение у матери на руках (она была тогда моложе него, носила легкое демисезонное пальто, купленное в комиссионном, и светлый берет, волосы накручивала на бигуди, пахнувшие сыростью и алюминием, и училась танцевать рок-н-ролл), на краю пустынной уличной перспективы с одиноким троллейбусом, выезжающим из ее сердцевины, — он всегда любил на себя в зеркало посмотреть. Полюбоваться собой. Хотя смотреть, по правде говоря, было в общем-то не на что, особенно если зеркало было в полный рост, и Тема стоял перед ним совершенно голый. Вообще, голый человек, — оправдывался он перед самим собой, — будь то мужчина или женщина, хорошо выглядит, как правило, только на фотографии в каком-нибудь толстом иностранном журнале. В жизни голые на пингвинов похожи. Но Тема, наверное, и в журнале, даже в иностранном, хорошо бы не выглядел. Худой, рыжий, всклокоченный, вечно заспанный, колени торчат, на запястьях веснушки. Посторонний наблюдатель отвернулся бы с негодованием.

Тема представил у себя за спиной постороннего наблюдателя, искоса заглядывающего в зеркало. Выражение сдержанного снисхождения на лице. Так однажды аккуратная школьница заглянула к нему в книжку в метро, а читал он «120 дней Содома», только что купил на Невском с лотка и расклеивал страницы как раз там, где прославленный автор с придворным изяществом описывает подробные рецепты употребления старческого кала. Девушка взглянула, не поворачивая головы и ее взгляд моментально втянулся в этот словесный водоворот, как бумажный кораблик в прорезь канализационной решетки. Несколько секунд она не могла оторваться, Тема чувствовал, как у нее дыхание перехватило, ее конфетно-сигаретное дыхание, и она даже не заметила, как он ее разглядывал, отраженную в окне вагона, на фоне струящихся стен, а когда заметила, то пересела с выражением сдержанного снисхождения на лице, после независимой паузы.

Посторонний наблюдатель, — подумал Тема. А что он рассчитывает увидеть в этом зеркале? Аполлона с голубыми глазами, с античным идиотическим лицом? С другой стороны, цеплялись у него в голове одно за другое, как блесна, умозаключения, чем еще можно полюбоваться в зеркале, кроме самого себя? Вот оно стоит, пустое, в нем отражается край стены, возможно, окно, номинальное дерево, небо, облако, застывшее в именительном падеже, всякая обыденная мерзость, могущая много чего сказать пытливому уму, натурфилософу, естествоиспытателю. На самом деле, там ничего нет, не останавливаясь, рассуждал Тема, зеркало дважды пусто, как костяшка домино. И так хорошо, когда в нем себя увидишь. Не кого-нибудь другого, другие в нем тоже выглядят как вещи, родственники буфета или холодильника. Единственный одушевленный предмет в зеркале — это ты сам, плоский, как на экране. За спиной массовка листвы, медленно стрекочет воображаемая кинокамера и возможные зрители путают вафли с ветчиной, глядя в свои пылающие люминофором двухсотпрограммные стереофонические печи с дистанционным управлением.

— Будущий отец, — бодро констатировало отражение.

— Наплевать, — бодро ответил Тема.

— Деструктивный комплекс. Знаешь, что это такое?

— Понятия не имею. — вызывающе ответил Тема, хотя, подумав, решил, что знает.

— Это когда ты ни с того ни с сего сильно бьешь по лицу беззащитную красавицу. Просто так, от полноты ощущений. Потом оправдываешься, как всегда, какой-нибудь цитатой. Ладно, — сказало отражение, — это еще ничего. Вспомни лучше, что ты девушке только что сказал.

— Когда? — спросил Тема.

— Когда она тебя спросила, чем ты занимаешься. Что ты сказал?

— Сказал, что я поэт. — героически ответил Тема.

— Вот это здорово. — сказало отражение. — Просто здорово. Поэт-лауреат. Марина никогда к тебе не вернется, имей в виду. Никогда, понимаешь? Красавица и чудовище, — такое только в кино бывает.

— Дальше что? — спросил Тема нервно.

— Очень просто, — беспечно ответило отражение. — Наркотическая зависимость. Социальная непригодность. Кожные заболевания. Сумасшествие. Бродяжничество. Уличный гомосексуализм. Эрзац-наркотики: клей, ацетон, средство для чистки ванн. Бессознательное состояние. Потеря иммунитета. Кома. Тяжелая, мучительная смерть в провинциальной реанимации.

 

— Нормальная биография, — храбро заявил Тема, — для поэта, а Марина меня вообще больше не интересует. Если она сегодня ночью с кровати свалится и шею себе сломает, мне это будет совершенно все равно.

— Ты идиот, — раздраженно ответило отражение и отвернулось.

Неожиданно за теминой спиной раздался голос проститутки Надьки:

— Зря ты так переживаешь. Я тоже сначала думала, что из меня никогда профессионал не получится. Это всегда так. Мне все говорили: ну какая из тебя проститутка? Посмотри на себя. — Надька внимательно посмотрела на себя в зеркало. — Все, буквально!

Она наклонилась, оскалилась и кончиком ногтя поскребла блестящий резец.

— Тут все дело в работе. — заключила она. — У гениев настоящих всегда только десять процентов — талант, остальное — работа. Труд.

— Я знаю, — сказал Тема почему-то виновато.

— Надо работать, — наставительно сказала Надька, — быть востребованным. Социально.

— Я работаю.

Отражение презрительно покосилось на него из-за надькиной спины.

— Это очень важно, — сказала Надька, — определиться в обществе. Вот смотри, какую бумагу на меня клиент написал три года назад. Я ее до сих пор с собой таскаю, как напоминание. Лучше любой инструкции.

Надька порылась в сумке и вытащила помятую ксерокопию в канцелярской пластиковой папке с дырочками на краю.

— Я, Никифоров Николай Григорьевич, — прочитала она, — будучи в отчаянном личном положении воспользовался услугами Надежды, девушки по найму с почасовой оплатой. Услуги, оказанные мне ей носили интимный характер. Не будучи удовлетворен качеством обслуживания по нижеперечисленным причинам, прошу вернуть мне деньги, заплаченные вышеупомянутой Надежде в сумме 300 тыс. руб.

— Я тогда только начинала, по стошке брала в час, — сказала Надька. — Дура была. Нет, ты дальше слушай: «Причины: 1. Носит неизвестное противозачаточное устройство, которое колется. 2. В самый ответственный момент просит «не трахать ее, как бог черепаху», — я ничего такого не говорила, это он просто придумал, — 3. Носит вставленное в язык серебряное ювелирное украшение (шарики), которое стукается о зубы и производит неприятное ощущение (эффект). 4. Носит вмонтированные в соски серебряные кольца, которые запутываются в нагрудных волосах клиента со всеми вытекающими отсюда последствиями. 5. Требует удовлетворения своих извращенческих молодежных капризов. 6. Требует есть. Дата. Подпись: Никифоров.» Это он к нам в контору принес. И ничего. Работаю, как видишь.

Надька небрежно сунула документ обратно в сумку.

— Никого не слушай. Никогда.

Она достала из сумки большую пластиковую бутылку, наполненную цианистого цвета жидкостью, и принялась полоскать рот. Она выплюнула жидкость, завинтила пробку, спрятала бутылку, выдавила угорь на подбородке и начала поспешно красить губы.

— Хочешь, я со своей знакомой поговорю? — спросила она, промокнув свежепокрашенные губы бумажной салфеткой и начиная наводить контур коротким косметическим карандашом. — Она в секс-шопе замдиректора. Она может тебя к делу пристроить. Тебе надо сначала хотя бы деньги немножко зарабатывать.

— Надо подумать.

— Пока ты думать будешь, они уже найдут кого-нибудь. Очень перспективный секс-шоп. В центре, два шага от Невского. 

Надо было что-то ответить.

— Я не знаю…

— Короче, вот тебе моя визитная карточка, если что — звони.

Тема взял визитную карточку. Она была небольшая, элегантная. С фотографией на краю. С надписью: «Надежда Полищук. Физиолог» и с золотым обрезом. По правде говоря, это была первая визитная карточка, полученная Темой. Он спрятал карточку в карман.

— Спасибо.

— А.

Хронологически день закончился. По радио передали полуночный выпуск новостей: невыразительное постановление правительства, заседание абстрактного международного фонда, арест знаменитого международного террориста, пожар в Индонезии, тайфун во Флориде, результаты забега на тысячу метров с барьерами, расплывчатый прогноз погоды. Радиоволны, одна за другой, беззвучно профильтровались сквозь Антона и Тему и покатились дальше, искать разбросанные по городу детекторы. В соседней квартире, например, был один: забытое радио сомнамбулически-деловито бормотало в пустой коммунальной кухне. За стеной холодный электронный свет делил комнату пополам. Антон работал. Тема спал. Ему снилось, что он в Лондоне, в автомобильном тоннеле. Ему нужно было срочно позвонить. Он держал в руке новенькую телефонную карточку с фотографией Вестминстера. Ему только что сказали, что в городе Лондоне всего пять телефонов-автоматов и что все они находятся далеко от центра.

Глава 3

— Ом, — сказала Кореянка Хо, — Омммм. Омище. Ом!! Маринка, ты знаешь, что у нас есть уже, между прочим, совсем больше нечего?

Кореянка Хо медитировала в углу комнаты на коврике с разноцветными медвежатами, купленном Мариной на толкучке за сто рублей и специально предназначенном для разнообразных духовных упражнений. Она уже полчаса сидела не шевелясь в классической позе лотоса с закрытыми глазами и бормотала про себя алмазную сутру иногда на санскрите, а иногда, если санскрит не забирал, то и в переводе на русский язык с некоторыми собственными поправками и дополнениями.

Хронологически, день, как известно, закончился. Метафизически, он еще продолжался, длился, как длятся обычно некоторые дни даже тогда, когда они хронологически заканчиваются. Хронологически, день закончился давно, двадцать строчек тому назад. Метафизически, было еще только шесть часов вечера по среднеевропейскому времени и до конца дня оставалось еще множество разнообразных событий и присшествий: стрельба в кафе со стеклянной стенкой и стрельба в Руанде, стрельба в Индонезии и стрельба в Айове, групповой меланхолический коитус у Антона, на улице Тургенева и групповой сангвинический коитус в берлинском закрытом клубе, таинственный коитус двух божьих коровок на заборе в Южной Моравии и тантрический коитус двух современных художников и балерины-любительницы в Нью-Йорке — а также выборы в Никарагуа, которых не было в полуночной информационной программе, потому что диктор, торопясь на день рождения своего несовершеннолетнего еще приятеля, впопыхах перепутал страницы и прочитал сообщение о прошлогоднем тайфуне во Флориде и выборы председателя гаражного кооператива в Новосибирске — плюс еще великое множество разных других исторических элементарных частиц, которые, если бы их аккуратно и последовательно, не торопясь, наподобие разноцветного бисера, нанизать одно за другим на подходящую нитку, смогли бы образовать собой довольно длинную и разнообразную сепаратную вечность.

— В котлетную сходим, — ответила Марина.

Она лежала в кровати. Она проснулась час тому назад и ей совершенно не хотелось вставать.

— Надо им хоть раз там заплатить, в котлетной, — отреагировала Кореянка Хо из глубин подсознания, — как ты думаешь? А то я боюсь, они нас поймают. Ох!, — вздохнула она, видимо наткнувшись на непредвиденное сатори, — Последний раз они на нас очень нехорошо посмотрели.

— Не поймают.

Марина тасовала карты. На носу у нее был приклеен пластырь, из-под которого виднелась тонкая царапина. Синяк у нее под глазом уже почти прошел, остался только слабый, голубовато-желтый акварельный развод на скуле. Разбитая нижняя губа тоже почти приняла уже свои первоначальные совершенные очертания, если не считать небольшой розовой припухлости слева, которую с некоторого расстояния можно было принять за простуду.

Напротив Марины на кровати сидела ее квартирная хозяйка, Лиля, тридцатидвухлетняя крашеная блондинка в джинсовой куртке, расшитой разноцветными стекляшками. Лиля рассматривала свои новые накладные ногти — длинные, пять с половиной сантиметров, бледно-розовые, с перламутровым отливом, с золотистым узором на поверхности. После Марины она собиралась в сауну с подружками и беспокоилась, не отвалятся ли эти сверхъестественные фиберглассовые протезы от своих невыразительных органических прототипов в девяностоградусной жаре парилки или в гиперхлорированной воде бассейна. Время от времени, она без особого интереса поглядывала на экран телевизора, где шел прокатный американский видеофильм категории «Б», в котором две длинноногие полногрудые красотки и мужественный небритый блондин с непонятным прошлым неутомимо сражались с ордами грубых антиутопических мутантов, питавшихся, если верить авторам, исключительно сырой нефтью, разведенной на обогащенном уране.

— Ты лучше деньги за кассету возьми, — сказала Кореянка Хо.

— Попробую, — без энтузиазма сказала Марина.

Лиля вытащила из бумажника две купюры и добавила их в кучку, которая лежала на атласном одеяле в углублении, рядом с тарелкой недоеденного винограда. Марина сдала карты. Они играли в двадцать одно.

— У меня сейчас точно такой же период по жизни, — сказала Лиля, рассматривая свою сдачу, — ни денег нет ни копейки, ни каких-то перспектив конкретных — ничего. В Париж хотела съездить, посмотреть, как люди живут, так отменили в последний момент…

— Еще? — спросила Марина деловито.

Лиля поводила ногтем по картам, пошевелила губами, подсчитывая очки, и задумалась.

— Кризис, как моя мама говорила, — сказала она. — Дама это три?

— Три.

— Давай еще. Еще. Еще. О. Подожди. Стоп. Перебор.

Лиля бросила карты и снова достала деньги.

— Я тебе и так столько времени не напоминала, — сказала она, добавляя деньги в кучку. — Я же понимаю все…

Марина снова сдала. Лиля заглянула в карты.

— Ну влюбилась ты в идиота, — продолжила она снисходительно, — с кем не бывает. Еще. Я тоже как-то раз с одним целых два месяца проваландалась. Врач был по профессии, ухогорлонос… На дому чеканкой занимался. Еще. Еще. Хватит, себе. Так его эту чеканку хоть сотрудники иногда покупали, в поликлинике.

— Очко, — сказала Марина.

Лиля проверила. Она со вздохом бросила карты и снова достала деньги.

— Не везет мне сегодня, — сказала она, — но ты меня тоже пойми, Маринка, ты ведь мне уже три месяца за квартиру-то не платишь… Я ведь это не потому что там что-то там такое, просто мне ведь тоже деньги нужны, сама подумай.

— Он не идиот, — сказала Марина.

— А кто он тогда? — рассеянно спросила Лиля, заводя глаза к потолку. — На, на, на… — пропела она, повеселев. — Себе. Кто он, скажи на милость?

— Он? — Марина задумалась, снимая карты с колоды.

— Другое дело, — не дожидаясь ответа, рассуждала Лиля, — зачем было ребенка от него заводить? Это же серьезнейшее дело.

Марина посмотрела на переливающийся атласный холм, там, где под одеялом вздувался ее девятимесячный живот. Она собиралась на следующей неделе родить. При всем желании она не смогла бы объяснить Лиле, зачем было заводить от Темы ребенка. Мало того, она самой себе не смогла бы этого объяснить. Вошел он к ней, и зачала она, и понесла, и должна была на девятый месяц родить. И собирались они назвать ребенка библейским именем Иосиф в честь великого русского поэта Иосифа Бродского. И собирались они еще неделю тому назад жить долго и счастливо и умереть одновременно в один день, вместе с Кореянкой Хо и Антоном где-нибудь в середине четвертого тысячелетия.

Марина сдала себе карты. 

— Вот ты мне честно скажи, — сказала Лиля — он тебе хоть раз в жизни деньги давал?

Марина заулыбалась.

— Было дело, — она вытащила последнюю карту, — мы только познакомились. На дискотеке. Облава была. Он меня попросил тогда двести долларов спрятать в трусы и пакет с кокаином. Там граммов двадцать было, если не больше.

— В-общем, я не знаю… — сказала Лиля, пропуская маринин рассказ и торжествующе разворачивая карты одну за другой. — Очко. Я еще подожду, конечно. Недели две, не больше. А потом ищи себе богатого покровителя.

Она непринужденно бросила карты на кровать.

— У меня тоже, — сказала Марина. — Я в душ пошла.

— Подожди, — сказала расстроенная Лиля, складывая при помощи украшенного колечком указательного пальца королей с валетами и тузами, — я уже час как в туалет хочу — и не иду. Почему? Непонятно. Почему люди никогда не делают то, чего им по-настоящему хочется? Не замечала? Никогда.

— Иди, — сказала Марина, — только быстрее, мне в прокат еще надо успеть. Там бумага, кажется, кончилась.

— У меня салфетки с собой, — деловито ответила Лиля.

Она вышла из комнаты. Марина откинула одеяло, опустила ноги в огромные тигровые тапочки и натянула на себя махровый халат, украденный в позапрошлом году в одной из лучших гостиниц города. Рядом с кроватью были стопкой сложены альбомы по искусству: два месяца назад, когда у нее заканчивался токсикоз, Марина всерьез собиралась стать искусствоведом. На книгах стоял стакан с молоком. Марина понюхала молоко и поставила стакан обратно.

— Ну, что? — негромко спросила Кореянка Хо, — опять выиграла?

— А что я могу поделать? — отозвалась Марина вполголоса, — она абсолютно неспособна стратегически мыслить. А мне везет, как всегда.

— Она тебя выгонит, Маринка, — тревожно сказала Кореянка Хо, — если ты ей хотя бы пару раз не проиграешь как следует. И меня вместе с тобой, — печально добавила она.

— Не выгонит, — сказала Марина, аккуратно снимая пластырь перед зеркалом, — мы же с ней друзья. Кто еще ей расскажет, что Дизель — это модная фирма, а не паровоз?

Марина вышла на кухню. Она взяла с полки небольшой цветастый пакетик, на котором единственное слово, написанное крупными слоеными буквами, сопровождалось четырьмя надувными восклицательными знаками, оторвала у пакетика предусмотрительно обозначенный пунктиром уголок и высыпала беловато-розовый кристаллический порошок в стеклянную банку. Из старомодного пластмассового кувшина она налила в банку воды и помешала подвернувшимся под руку ножом. Порошок, растворяясь, медленно завился вместе с пузырьками в изящную колеблющуюся воронку, вокруг которой лениво расплывалось облако цвета бриллиантовой зелени. Марина сначала облизала мокрый нож, потом отпила из банки, потом налила немного питья в стакан и вернулась в комнату.

— Хочешь «Фрукто» немножко? — спросила она Кореянку Хо. 

— Желтого или голубого? — спросила Кореянка Хо, не открывая глаз.

— Киви.

— Нет, спасибо, — негромко ответила Кореянка Хо. — Киви аналитические способности стимулирует. Мне сейчас сосредоточиться нужно. Я бы желтого сейчас попила. Как его? Дынного…

За последние три месяца Кореянка Хо испытала несколько серьезных культурных потрясений — прочитала всего Борхеса, к примеру, и кое-что — Берроуза и посмотрела на авангардистском фестивале восемь фильмов японского альтернативного режиссера Хаджимото подряд. После этого она, в приступе спонтанной креативности, разработала собственную теорию правильного питания. Согласно этой теории, желтая еда способствовала самоуглублению, а голубая — самосовершенствованию и определенности жизненных установок. С некоторых пор Кореянка Хо, как настоящий ученый, мужественно ела маслины с ежевичным джемом и яичницу с лимонами и пастилой и готовила себе отдельно.

— Желтый кончился, — сказала Марина и допила изумрудную жидкость, — вчера еще.

— Окей, — сказала Кореянка Хо, покорно следуя предначертанию. — Ом.

Лиля вышла из ванной, и Марина отправилась в душ.

Она открыла воду и задумалась, намыливая голову. Теплая пена потекла по плечам. Выдавливая на ладонь янтарную каплю пахучего тропического ополаскивателя, Марина пришла к выводу, что с уходом Темы из их совместной жизни пропал баланс сил.

Она представила себе знакомую со школы схему, прозрачный параллелепипед с категорическими стрелочками векторов и голубоватыми абстрактными шариками тел. Тело Марина, тело Тема, тело Кореянка Хо. После его ухода она испытывала некоторое беспокойство и, следуя подробным рекомендациям, вычитанным в переводной американской книжке по психологии, найденной недавно Кореянкой Хо в метро, всегда пыталась торопливо рационализировать свои довольно неопределенные чувства.

Кореянка Хо искренне считала Тему идеальным человеком. Во-первых, он был последовательный, самозабвенный, бессовестный бездельник. Он мог проспать подряд трое суток и никогда не знал, который час. Во-вторых, он не был и не старался быть занимательным человеком и не был и не старался быть остроумным. Он мог два с половиной часа подряд рассказывать содержание какого-нибудь однообразного голливудского триллера. Он никогда никого не стеснялся до тех пор, пока не начал писать стихи. С этого момента он уже что-то потерял в глазах Кореянки Хо. Когда Тема ушел, Кореянка Хо перестала боксировать по утрам с тенью на кухне и почти перестала красть в магазинах, потому что Тема ненавидел магазинное воровство, считая его не столько средством к существованию, сколько проявлением шаблонного мелкобуржуазного авантюризма. Она неожиданно забросила свое любимое Нинтендо и взяла обыкновение лежать по четыре часа на кровати, рассеянно глядя в потолок, хотя у нее потом, в отличие от Темы, всегда голова болела. Сначала сахар, потом пена для ванн, потом «Фрукто», резиновые черви и «Чупа-Чупс», потом чай, кофе, модная музыка и туалетная бумага — то одно стало исчезать в хозяйстве, то другое. Марина, утомленная безрезультатным самоанализом, беременностью и воспоминаниями о счастливом прошлом тоже практически перестала участвовать в круговороте сансары и отдалась на волю провидения.

Ревности она не чувствовала, тем более, что Тема никогда не проецировал свои сексуальные притязания на подвижный смуглый объект с темными глазами и ста пятьюдесятью тонкими косичками на голове, а те две женщины, с которыми она его застукала в самом начале их непродолжительного тогда еще знакомства (гадалка и представительница районной избирательной комиссии), были слишком карикатурны, чтобы можно было себя с ними хоть в какой-то степени отождествить. Кореянка Хо, со своей стороны, восхищалась Темой, скорее, как литературным персонажем. Марина знала, что без нее Тема, такой, какой он есть попросту пропадет. Она чувствовала себя добровольной защитницей редкого, находящегося под угрозой вымирания вида, храброй девушкой из международного общества охраны природы.

Она вдруг ужасно достоверно представила себе, как он там несчастлив один, у Антона, без разговоров о последнем модном показе, на котором платья, сшитые из плавленого холестерина, демонстрировали роботы на колесиках и о последней книге модного детективщика, в которой убийцей оказывалось деепричастие. Без разглядывания ее ванильной кожи с мельчайшими родинками на спине — взглядом естествоиспытателя, от которого она просыпалась среди бела дня и, боясь пошевелиться, лежала, затаив дыхание, чтобы дать впитать себя целиком, навсегда остаться фантомом, раствориться в его идеальном церебральном электричестве. Забыв про душ, она вылезла из ванны и, мокрая, захватив по пути полотенце, вытирая стекающие по спине пенные полосы, вернулась в комнату, села на кровать и набрала номер. Трубку взял Антон.

— Дай мне Темку.

— Привет. Сейчас, подожди.

Трубка стукнулась обо что-то. Потом послышался продолжительный шорох и наступила тишина. Потом в трубке что-то запищало и этот писк эхом откликнулся в глубине телефонного эфира. Потом снова стало тихо, и через некоторое время донесся отдаленный крик Антона:»Ты можешь к телефону подойти, или сказать, чтобы…». В этот момент неприятное предчувствие толкнуло Марину в солнечное сплетение. Еще Кореянка Хо любила Тему еще за то, что он никогда не знал, чего он хочет. И за то, что он никогда ничему не соответствовал, особенно, если было чему. Антон не договорил: Тема взял неожиданно трубку 

— Але.

— Але, это я. Привет.

— Привет. — сказал Тема без интонации.

— Возвращайся. Синяки прошли.

Они помолчали.

— Тебе ничего не будет напоминать о содеянном, — отчаянно продолжила Марина, — кроме разве что крошечной царапины на носу. Под пластырем ее почти не видно. Но я могу его снять, если ты пострадать захочешь.

— Я совершенно не жалею о том… о том, что сделал, — сказал Тема сооруженным на скорую руку циничным голосом. — Если бы еще была такая возможность, я сделал бы то же самое.

— Ты пьян?

— Нет.

— Ты обкурился?

— Нет. Я полностью отвечаю за свои слова.

Марина помолчала.

— Тогда ты шизофреник, — сказала она печально. — Тогда тебе точно лечиться надо.

— Найди себе здорового, — сказал Тема и повесил трубку.

Ошарашенная Марина тоже положила трубку. Телефон тут же засигналил снова. Звонил минималист Гринберг, приятель Кореянки Хо.

— Она медитирует, — сказала Марина, — позвони попозже.

Она встала, вышла в коридор, дошла до ванной, посмотрела на воду и вернулась обратно в комнату. От обиды у нее закружилась голова. Где-то далеко, в размазанной перспективе, она увидела Лилю, которая смотрела на нее с торжествующим участием. Марина почувствовала, что Лиля сейчас что-то скажет и быстро заговорила сама.

— Я убью его, — сказала Марина. — Ох, гад. Я его просто убью. Подонок. Сволочь.

Она пнула ногой джойстики, схватила мокрое полотенце и швырнула его в телевизор. Полотенце смахнуло с телевизора будильник, пару противосолнечных очков, бессмысленную, но красивую медицинскую банку и стопку журналов «National Geographic» за прошлый год. Когда все это с грохотом приземлилось на космическую лампу, Марина почувствовала, что приступ гнева, на мгновение оглушивший ее, прошел.

— Я его просто убью, — повторила Марина. — Урррод. Ненавижу.

— Тебе нельзя волноваться, — с удовольствием сказала Лиля, — ни в коем случае. Успокойся. Хочешь, я попить тебе сделаю?

Марина постояла некоторое время неподвижно, потом вдруг всхлипнула, схватила валявшиеся на одеяле маникюрные ножницы и со всего размаха всадила их в серого плюшевого мишку, который синтетически скрипнул от удара. Она повернула ножницы внутри, вытащила их, отшвырнула в сторону, разорвала дырку пошире и вытянула из дырки наружу клок белой искусственной ваты. Она почувствовала, как ребенок у нее в животе отпихнулся ногой, слабым запоздалым эхом отвечая на ее избыточные движения.

— Убью, — сказала она, задумчиво поднося к лицу клочок наэлектризованной ваты, прилипший к пальцам. Она дунула и клочок, вертясь, полетел на пол. — Вот просто.

Она вернулась в ванную и забралась под душ. Она закрыла глаза, запрокинула голову, нащупала кран и пустила воду в полную силу. За время ее отсутсятвия в ванной накопилось плотное облако пара, и дышать было тяжело. Марина сделала воду похолоднее. Она представила себе, что она — рыба, кета, плывущая вверх по течению дальневосточной речки, задыхающаяся, прыгающая через водопады, чтобы где-то наверху, на мелководье отложить икру и умереть, — но в этот момент водопровод как всегда отвратительно внезапно протрубил свой додекафонический отбой и напористый сноп воды превратился в тонкую ледяную струйку.

Через сорок минут она была готова к выходу.

На ней была вишневая, ослепительно переливающаяся плюшевая юбка, голубые колготки, белые кроссовки со сверкающими отражателями по бокам, шелковая, прозрачная как траурная вуаль, спортивная куртка, из-под которой просвечивала футболка, украшенная крупными ромашками, и черные пластмассовые непроницаемые очки. За спиной у нее болтался розовый полиэтиленовый рюкзак, к застежке которого была прицеплена оранжевая черепаха. Кореянка Хо всегда одевалась модно: черное, пепельное, серое, голубоватое, шиферное, грифельное, антрацитовое. Марина всегда одевалась ярко.

Она позвенела ошейником. Маленькая рыжая такса проснулась на своей подстилке в углу прихожей и вопросительно посмотрела на хозяйку. Марина неуклюже наклонилась и застегнула ошейник на собачке.

— Пойдем, Канарейка, — сказала она, с треском выдавливая из прозрачных пластиковых гнезд розовые подушечки жевательной резинки, — мир понюхаем. Может, съедим кого-нибудь по дороге.

Она заглянула в комнату. По телевизору начался мексиканский сериал и Лиля, не отрываясь, смотрела на экран.

— Ты идешь? — спросила Марина.

— Иду. Сейчас. — ответила Лиля. — Неужели он узнал? — она обернулась к Марине. — Ты не смотришь, вообще?

— Когда как, — ответила Марина. Обсуждать этот фильм было все равно, что обсуждать танцующего калеку, — пойдем, я опаздываю.

— Иду.

Лиля оторвалась от экрана. Она накинула на плечо свою позолоченную сумку, взъерошила волосы перед зеркалом, поправила туфлю, проверила молнию на джинсах и следом за Канарейкой выскочила на лестницу. Дверь захлопнулась.

Кореянка Хо по-прежнему сидела на коврике в углу комнаты с закрытыми глазами. Она слышала, как Хосе рассказал Элеоноре секрет Антонио. Она слышала, как Элеонора зарыдала. Она слышала, как Хосе успокаивал ее, как они начали целоваться, как Элеонора неуверенно сопротивлялась Хосе. Как она застонала, как он вздохнул. В следующую секунду теплая белая вспышка расцвела у Кореянки Хо в середине живота, и она забыла обо всем на свете, кроме рая небесного и семи его бриллиантовых морей.

На углу Лермонтовского проспекта и Фонтанки Лиля поймала такси, попрощалась и укатила. Марина с Канарейкой на поводке вышла на Садовую и направилась в сторону Сенной площади. По дороге они завернули в скверик Экономической Академии, где Канарейка встречалась с похожим на оживший кулинарный полуфабрикат бультерьером по кличке Клаус, бесконечно в нее влюбленным.

Через полчаса они вышли из сквера на улицу. Машины с шумом и пронзительными гудками проносились мимо. БМВ с двумя смазливыми частными предпринимателями притормозил у поребрика.

— Девушка, поехали кататься?

Марина повернулась, чтобы им видно было и столкнулась с Катькой-Машкой, которая торопилась к машине.

— Мальчишки, оральным не интересуемся? Привет, Маринка.

— Сколько?

— На двоих полтинник.

— Ты с ума сошла, коза.

Они уехали. Катька-Машка выпрямилась, одернула крошечную полосатую юбку и обернулась к Марине.

— Как она, тяжелая? — спросила она, имея в виду жизнь, как таковую, без подробностей.

— Ничего.

Катьку-Машку Марина недолюбливала. Катька-Машка была здоровенная девица, которая ничему никогда не удивлялась и которую ничто, кроме денег, в жизни не занимало. Рядом с ними остановился еще один БМВ, близнец предыдущего. Катька-Машка переступила через Канарейку и наклонилась к открытому окну.

Марина отправилась дальше. Мир деградирует, подумала она. Танька-Турист, выходившая раньше к скверу, была куда лучше, умнее и симпатичнее и денег, наверное, больше зарабатывала, пока не пропала без вести три месяца тому назад, перед Пасхой. Кроме того, Танька-Турист была астроном по образованию. Марина любила постоять с ней у ограды сквера в ясную погоду, вечером и послушать рассказы о красных карликах. Танька-Турист напоминала Марине школьные экскурсии в планетарий, когда после долгой лекции, одновременно со звуками городского гимна купол планетария начинал нежно светлеть и на самом краю, над карнизом медленно проступал из темноты миниатюрный ампир Смольного института с очень натурально полощущимся государственным флагом наверху.

Мимо прогрохотал трамвай. Марина остановилась у витрины модного магазина. Она увидела инфернальные итальянские ботинки с постмодернистскими каблуками, стоившие три миллиона рублей. Она увидела французский кожаный пиджак интеллектуально-террористического покроя за десять миллионов. Она увидела японский неоконсервативный комбинезон за пятнадцать миллионов, сшитый из толерантного, нежно-морщинистого, пепельного материала, украшенного теоретически корректным орнаментом. Ценники были подробные, как музейные этикетки: цена, фирма, дата выпуска, иногда автор. 

В магазине было пусто. Длинные, ярко освещенные гардеробные вешалки рядами уходили в глубину стерильного помещения. Возле блестящего прилавка стояла элегантная продолговатая продавщица и разговаривала по телефону. Продавщицу звали Мила, ей было тридцать лет и она иногда перешивала этикетки с уникальных вещей на одежду польско-китайского производства. Покупателям это нравилось. Они радовались, отыскав среди хитроумных портняжных изобретений простодушный остблоковский пиджак с внушающим уважение ценником или практичную азиатскую куртку с ярлыком знаменитого модного дома на подкладке. Иногда Мила давала Марине поносить какое-нибудь головокружительное платье или какие-нибудь сногсшибательные очки. Они перемигнулись сквозь собственные отражения и помахали друг другу руками.

Неподалеку от магазина, сразу после финской, сделанной в американском стиле столовой, там, где уже начинались теснившиеся перед входом в метро киоски, стояла на тротуаре тележка с хот-догами. Марина подошла к тележке и поздоровалась с сосисочницей Эльвирой, розоволицей эстонкой неопределенного возраста, одетой в замусоленный белый халат поверх старомодного полосатого джемпера, натянутого на синие штаны из комплекта прозодежды. Канарейка сразу же подошла к ногам продавщицы, обутым в резиновые боты, и подняла голову, с достоинством, но вместе с тем и с ожиданием заглядывая продавщице в глаза. Эльвира коротко рассмеялась, подцепила в парных глубинах тележки длинную коричневую сосиску и кинула Канарейке. Канарейка, с видом гастронома, пробующего вино сомнительного урожая, понюхала сосиску, взяла ее тем не менее, перехватила поудобнее, оттащила под тележку, поближе к Марине, и стала неторопливо есть. Марине нужно было дождаться, пока Канарейка съест сосиску, и она заговорила с продавщицей о политической обстановке в Прибалтике.

— В Латвии опять за коммунистов двадцать процентов проголосовало, — сказала Марина наугад.

— Латыши, они ведь как были деревня, так и остались, — сказала Эльвира с акцентом, — они ведь поляки. А поляки вообще все либо коммунисты, либо спекулянты. В Эстонии вообще коммунистов нет. Я вот доторгую это лето и уеду в Эстонию, мне там дом предлагают, возле Йыхви.

— Где? — переспросила Марина.

— Возле Кохтла-Ярве.

Рядом с тележкой остановился высокий тощий мужчина, словно сбежавший со съемок беллетризированной биографии Достоевского. На нем был светло-серый в клетку сюртук с искусственной бутоньеркой в петлице, панталоны, порванный в двух местах пестрый жилет, белая рубашка, воротник которой был повязан пестрым шелковым галстуком и красные ботинки тридцатилетней давности на толстой полупрозрачной подошве. Он действительно сбежал в свое время со съемок, — только не биографии Достоевского, а его романа «Белые ночи», фильма, в котором он исполнял роль прохожего, размахивающего шляпой в толпе. Ему так понравился наряд, полученный в киношной костюмерной — и так не понравилось обхождение кинематографистов, — что он просто ушел домой со съемочной площадки и с тех пор ходил по городу либо в этом костюме, либо в очень респектабельной и опрятной похоронной униформе.

— Борис Никифорович, — обрадованно сказала Марина, — как ваша печень поживает?

— Марианна Протогенезис, — ответил Борис Никифорович Павканис, бывший учитель рисования и черчения, бывший реставратор и коллекционер, бывший секретарь гаражного кооператива и бывший председатель добровольной подсекции членистоногих при районном обществе любителей природы, — печень моя сбежала. Ее ищут. Пойдемте.

Он схватил Марину под локоть и нетерпеливо повлек в сторону эклектичного красного дома недалеко от метро. Пока поводок натягивался, Канарейка облизнулась, понюхала жирное пятнышко, оставшееся на асфальте после сосиски и благодарно посмотрела на продавщицу.

— Что у вас общего с этой представительницей мелкой розничной торговли? С этой фашисткой? — возмутился Борис Никифорович по дороге. — Знаете ли вы, чем она доставляет себе средства к существованию? О, вы ничего не знаете. Она продает разбавленный винт школьникам ахматовской гимназии. Впрочем, молчу. Мир лежит во зле.

— Я знаю, — сказала Марина.

— Вы не можете этого знать, — сердито ответил Борис Никифорович. — Вы невинны. Как поживает ваш бессмысленный и благородный сожитель, Тимофей Пустынник, да благословит Аллах дни его и ночи, если они еще чем-то отличаются друг от друга? Как поживает ваша прелестная преступница-аннамитка?

— Тема бросил меня, — сказала Марина, — Кореянка Хо медитирует.

— Медитирует! — сказал Борис Никифорович презрительно. — Что значит — «медитирует»? Что она понимает в медитации?! И что значит — «бросил»?

Марина рассказала.

Борис Никифорович Павканис рассмеялся.

— С точки зрения современной этики, — сказал он, — это чистейший варварский инфантилизм, чудовищный, но вполне случайный, насколько я могу судить. Или, вернее всего, душа даоса, проснувшаяся в бабочке современного студента. Или еще можно так сказать: проба житейских возможностей. Человек — вы ведь знаете, Марианна, безусловно — игрушка стихий. Он ведь вообще-то не монстр, ваш возлюбленный, не маниак, я полагаю?

— Не знаю, — сказала Марина, — он стихи начал писать в последнее время.

Борис Никифорович пропустил это замечание мимо ушей.

— А коли так, — продолжил он, — следует считать произошедшее не более, чем эпизодом. Оно, конечно, от этого лучше не становится, и эпизод сам по себе отвратительный, но вы поверьте мне, Тимофей ваш сейчас еще не так переживает.

— Ничего он не переживает, — возразила Марина обиженно, — я ему только что звонила. Он мне грубостей непереносимых наговорил.

Разговаривая с Борисом Никифоровичем, Марина, сама того не замечая, поддавалась его букинистическому тону и вворачивала, время от времени, какие-то безымянные цитаты, которые сразу же начинали приходить к ней на память.

— Вот как, — сказал Павканис, — упорствует, значит, во грехе. Это не беда. По натуре он человек хороший, а значит,.. — он не договорил. — Хотя, знаете, что я вам скажу, Марианна Этногенетическая, прощать такое тоже нельзя. Вообще, в человеческих чувствах, — подытожил он, — разобраться невозможно.

— А я читала, что возможно, — возразила Марина.

— Где это вы читали? — вскинулся Борис Никифорович.

— В одной книжке, — сказала Марина, — «Разум и его двойник», называется.

Они вошли в просторную парадную, начинавшуюся холлом, на стенах которого еще виднелись не до конца закрашенные следы зеркал, заделанного когда-то камина и сколотых мозаик. По круглой лестнице, обвивавшейся вокруг круглой лифтовой шахты, мимо резных дубовых дверей, чьи филенки кое-где оставались еще матово-стеклянными, кое-где были забиты фанерой, кое-где жестью, мимо окон лимонного травленого стекла, — если вообще хоть какое-то стекло оставалось в массивных оконных рамах, украшенных по верху остатками витражей, они поднялись на третий этаж и присели на подоконник, напротив огромной железной двери, безжалостно вмонтированной в разбитую псевдоготическую лепнину.

— По моим данным, этого мудака убили три недели назад, — сказал Борис Никифорович, кивая на дверь, — так что, надеюсь, нам никто здесь не помешает. Смотрите.

Из спортивной сумки с надписью «Олимпиада-80» он достал потрепанный букинистический альбом и книжку старого журнала. Он раскрыл альбом на коленях.

— Вот, видите? — он ткнул пальцем в литографированный узор: восточный орнамент на лимонном фоне, — каталог Его Императорского Величества завода художественного и промышленного стекла. Вот. Смотрите. Это они сюда стекло ставили.

Марина послушно сличила узор в каталоге с орнаментом на уцелевшем оконном стекле. Они были похожи.

— Теперь смотрите сюда, — торжествующим тоном шпрехшталмейстера продолжил Павканис. — Журнал «Аполлон», выпуск пятый за тысяча девятьсот двенадцатый год. Рисунки архитектора Шехтеля для щукинского юбилейного сервиза. Помещены здесь, между прочим, как полемический пример отсталости художественного мышления. Видите?

— Они одинаковые, — сказала Марина.

— Именно! Именно! Кыш отсюда! — крикнул Борис Никифорович неопределенным детям, которые смотрели на него с верхней площадки. — Именно! — сказал он, понизив голос. — Эти мошенники украли у Шехтеля узор! Понимаете? Просто взяли и украли. Я на них в суд подам.

Он захлопнул свои инкунабулы и сунул их обратно. Из другого отделения сумки он вынул полиэтиленовый пакет, в котором лежал резиновый жгут и шприц, полный кофейного цвета жидкости. Он скинул сюртук и повесил его на витую ручку оконного шпингалета, густо и многократно закрашенную серыми белилами. Он засучил рукав.

— Теперь к делу, — сказал он требовательно, — Давайте.

Марина перетянула ему руку резиновым жгутом выше локтя.

— Куда? — спросила она.

— Боже! — застонал Борис Никифорович, — Марианна Благословенная! Вам ли не знать куда?! Не испытывайте меня, колите!

Марина уколола и сняла жгут. Борис Никифорович смотрел на голую руку. Лицо его неожиданно сделалось старчески-серьезным.

— Ох… — сказал он совсем другим, мягким и сипловатым голосом и огляделся по сторонам новым, понимающим взглядом. — О-о-о… Это, в некотором смысле,.. получше, чем у Кваренги.

Он медленно закрыл глаза. Марина положила шприц и жгут обратно в пакетик и спрятала пакетик в сумку. Треск застежки распилил летнюю лестничную тишину пополам.

— Все, — сказал Борис Никифорович. — Я должен теперь подумать… Идите… Благодарность…

Он прислонился к оконной раме.

Марина спустилась вниз, с трудом открыла огромную дверь и вышла на улицу.

Она перешла на другую сторону бульвара через центральную аллею, где под липами сидели на скамейке неуклюжие безликие алкоголики. Стемнело. Невдалеке, в двух домах от нее, мерцала красно-голубая реклама видеопроката. Марина прошла несколько шагов и остановилась около пожилого нищего, сидевшего на грязной подушке на асфальте. Перед нищим стояла картонная коробка с неразборчивой в темноте надписью на передней стенке. Нищий был в пальто, его седые волосы отчетливо белели в наступивших сумерках. Увидев Канарейку, нищий поднял голову.

— Скажите, — спросила Марина. Она опустилась рядом с нищим на деревянный ящик. Днем на ящике сидел однорукий продавец подержанных велосипедных ниппелей, поношенных непарных босоножек и детских книг с вырванными страницами. Вечером ящик был свободен. — Скажите, что вы почувствовали, когда ваша жена умерла?

— Первая или вторая? — спросил нищий равнодушно.

— Первая.

— Ничего, — ответил нищий.

Он достал из кармана окурок, щелкнул зажигалкой, аккуратно закурил. Марина вежливо подождала.

— Я помню, нас послали рисовать маскировку для завода, — сказал он так, словно читал чужие воспоминания. — Только война началась, неделю как. Я стою на крыше, разметку делаю. И вдруг налет. Мы даже спускаться не стали. Первый раз.

Нищий погасил окурок. От него пахло сладкой, давнишней грязью, гноем, пропитавшим присохшие к коже почерневшие повязки, мочой и прокисшей гнилой едой. Между ног у него стояла черная бутылка вина. Он выпил.

— Короче, рядом было заводское водохранилище. Вот как отсюда до шашлычной. Круглое здание, внутри вода. И фугасная бомба попала туда, прямо в центр. Взорвалась.

Он помолчал, как будто давая предполагаемому взрыву состояться, расцвести и поразить немногочисленных прохожих своим невидимым величием.

— Крыша раскрылась, — продолжил он, показав ладонями домик, — сто тысяч тонн воды столбом встали. Я даже испугаться не успел.

Он помолчал. Канарейка любовно понюхала нищему бесформенные ботинки.

— Все это в воздухе висит: человечки, вода, куски стены. А я стою и думаю: хорошо, что она умерла.

Нищий замолчал.

— Почему? — пытливо спросила Марина.

— По крайней мере, меня ей хоронить не придется.

— Отчего она умерла? — спросила Марина.

— Заражение крови, — сказал нищий. — Порезалась.

— А вторая? — спросила Марина.

— Вторая от рака, — сказал нищий с таким уважением в голосе, будто умереть от рака было гораздо почетнее, чем от заражения крови.

Он опять закурил. На губах у него были крупные потрескавшиеся болячки. Он пододвинул к себе коробку с мелочью.

— Стоп-машина, — сказал он.

Они встали и неторопливо двинулись по тротуару мимо хозяйственного магазина, пахнувшего мылом и инсектицидами, мимо булочной, с одиноким грузчиком внутри, наклонившимся над полкой, выбиравшим себе бублик помягче, мимо зарешеченных окон таинственного совместного предприятия, за плотными жалюзи которых беспокойно бегал фантастический свет сканера, мимо окон шашлычной, украшенных чеканками, изображавшими Кавказ, джигитов, царицу Тамару и рог изобилия, за которыми, освещенные разноцветными сценическими фонарями, виднелись ковыряющие в зубах наследники легенд. Они завернули в подворотню и вошли в просторный двор со сквером посередине. Под липами сквера белели свежепокрашенные скамейки. В дальнем углу двора, возле ресторанного холодильника, горбясь и перекашивая плечи, как юродивый перед царем, расстегивал неподатливую ширинку мужчина в мешковатом смокинге. У входа на лестницу Марина попрощалась.

— Спокойной ночи.

Нищий не ответил.

Он выбросил оплавившийся сигаретный фильтр и отправился дальше мимо ресторанных окон. Как в хорошо продуманной идиллии, каждый фрагмент и эпизод которой отдает неопровержимой кармической бухгалтерией, из-за чего финальное благополучие хороших кажется таким же угрожающе неминуемым, как дидактическое неблагополучие плохих, его бесформенная фигура идеально дополнила на несколько секунд элегантного официанта за стеклами, со вкусом рассказывавшего анекдот. Лампы над плитами кухни щедро освещали кусок асфальта снаружи. Трещины в асфальте идеально воспороизводили рисунок, при помощи которого Тристан Тцара в 1913 году объяснял Андре Бретону принципы автоматического письма. Повар поднял крышку. Над сковородкой вольно взметнулось прозрачное голубое пламя. Нищий сошел с освещенной страницы и растворился в снисходительной темноте двора.

Марина скрылась за дверью.

На лестнице пахло затхлой водой из давно затопленного подвала. Первые ступеньки провалились и были заколочены необструганными досками. Марина поднялась к двери бельэтажа. Дверь была обита дермантином, из разрезов которого торчала паленая вата. Над дверью горела лампочка, запертая в железную птичью клетку, дверца которой была закрыта на висячий чемоданный замок. К дермантину скотчем была приклеена бумажная, набранная на компьютере табличка: «Видеопрокат. Фильмы со всего света. Строго по лицензии».

Марина вошла.

Она оказалась в большой длинной комнате, перегороженной поперек невысоким фанерным прилавком. Налево уходил коридор, обозначенный бумажной стрелкой с надписью: «К Тумакову». Стены комнаты перед барьером были сверху донизу оклеены разноцветными афишками с аннотациями фильмов. Несколько человек сосредоточенно читали афишки. За прилавком сидел молодой утомленный видеопрокатчик, похожий на безработного, потерявшего квалификацию кинокритика. Он ел йогурт из пластмассового стаканчика. Перед ним на столе стоял видеомагнитофон из которого тянулся тощий черный провод к телевизору, угрожающе остановившемуся над головой приемщика на краю железной полки, гигантскими болтами привинченной к стене. На видеомагнитофоне лежали три безымянные кассеты и бутерброд с курицей в мятом кратере фольги. За спиной видеопрокатчика стояли белые полки с фильмами. На прилавке лежали залистанные каталоги.

Марина подошла к прилавку. Она вынула из уха наушник дискмана. Из наушника отчетливо донеслась электронная ритмическая музыка. Она подняла на лоб темные очки. Приемщик посмотрел, наконец, на нее. В глазах у Марины были изумрудного цвета линзы. Она достала из рюкзака кассету и вытащила изо рта леденец на палочке. Марина громко положила кассету на прилавок.

— Я хотела бы деньги обратно получить, — сказала она убежденно.

— А что вас, собственно, — апатично спросил приемщик, — не устраивает? 

Марина продемонстрировала ему растопыренные пальцы левой руки. На среднем пальце был надет перстень из полированного плексигласа с крошечным космонавтом внутри.

— Ничего не видно, — загнула Марина мизинец.

— Все видно, — сказал приемщик без выражения и вставил кассету в видеомагнитофон.

— Все жужжит, — сказала Марина, загибая безымянный палец, — и перевод опаздывает на полторы минуты, — попыталась она загнуть средний палец, но перстень помешал.

На телевизионном экране появились черные пятна на болезненно-красном фоне, испещренном бегающими белыми точками.

— Ну видите, — сказал видеопрокатчик снисходительно, — все в порядке. Ничего не жужжит.

В полной тишине по экрану задвигались расплывчатые черные фигуры. Вдруг появилось женское лицо, обрезанное по подбородку наклоненным черным краем. Мимо лица к выходу из невидимого кинозала проплыли силуэты двух привередливых зрителей.

— Вы девушка, на самом деле, уже пятый раз кассету возвращаете и деньги обратно требуете, — сказал приемщик скучным голосом, — я вас запомнил. Кроме вас ведь никто не жалуется.

Неожиданно, как будто вброшенное в комнату, включилось громкое гудение и сразу раздался голос переводчика: простуженный, гнусавый и абсолютно безразличный. Посетители вздрогнули и обернулись к экрану.

— Ты сделал меня женщиной, Барт, — сказал переводчик. — Ты, наверное, сам не заметил, как это произошло. Ты научил меня прощать. Ты научил меня радоваться. Я не хочу, чтобы ты уходил.

На экране можно было различить двух мужчин, которые то ли чинили водопровод, то ли рассматривали друг у друга татуировки. Переводчик высморкался и откашлялся.

— Я не ухожу, — сказал он. — Я остаюсь. Я всегда буду оставаться с тобой, пока ты помнишь, какими бывают звезды, когда мы вместе смотрим на них.

На экране появился мальчик. Похоже было, что он пытается разрезать пополам теннисный мяч. Все, кроме Канарейки, не отрываясь, смотрели на экран. Неожиданно по экрану забегали фигурки помельче, потом послышались выстрелы и звон стекла. Экран внезапно потемнел и на нем остался только одинокий человеческий глаз в углу, настороженно смотревший на зрителей.

— Я не знал, что в этом городе есть полиция, — сказал переводчик.

Перестрелка на экране продолжилась.

— Любите, когда стреляют?

Марина посмотрела через плечо. К ней из-за спины наклонился симпатичный молодой человек, веснушчатый, коротко стриженый, по виду — студент Института Физкультуры. Он застенчиво отвел глаза и взглянул на экран.

— А что? — спросила Марина, — вы не любите?

— Нет, — пожал плечами молодой человек и покраснел, — почему? Я тоже люблю.

С этими словами молодой человек вынул правую руку из-за пазухи. В руке у него оказался пистолет. Рядом с молодым человеком стояли трое мужчин: двое в кожаных куртках и один в дорогом кашемировом пальто, совершенно лысый. Молодой человек приставил ствол пистолета вплотную к гладкому черепу лысого человека и спустил курок. Раздался неожиданно негромкий выстрел. После выстрела наступила полная тишина.

Из простреленной головы, разматываясь как новогодний серпантин, медленно вылетела длинная струя крови. Кровь направленными косыми толчками плеснула на стены, поочередно зачеркивая ухоженные тепличные физиономии героев шоу-бизнеса. Лысый медленно повернулся, колени его подогнулись, карточки с фильмами посыпались из рук и запорхали в воздухе. Он плавно накренился и грохнулся навзничь. Каблуки его полированных черных ботинок с грохотом ударили в блестящий мраморный пол прямо перед носом у Канарейки. Молодой человек опустил пистолет и выстрелил еще раз, прямо ему в лицо.

— Главное, не целиться, — сказал он Марине. — Когда целишься, — никогда не попадаешь.

— Поняла, — машинально ответила Марина.

Молодой человек снова поднял пистолет. Казалось, двигается в помещении только он один. Перед ним с вытаращенными глазами стояли двое в кожаных куртках. Один из них тянулся к подмышке, другой пытался отгородиться от молодого человека выставленной ладонью с растопыренными толстыми пальцами. Молодой человек выстрелил одному из них в лоб. 

— О, черт, — сказал переводчик.

Марина закрыла глаза.

В темноте у нее перед глазами поплыли разноцветные фантомы. В ухе грохотала электротехническая музыка. Она услышала еще три выстрела.

— О, черт, — снова сказал переводчик без выражения.

Марина открыла глаза.

Опрятный молодой человек с пистолетом в руке стоял прямо перед ней. Он по-прежнему улыбался. У него за спиной лежали два бесформенных трупа.

— Менты бывшие. — Сказал молодой человек презрительно. — Недоучки.

Он огляделся по сторонам. В помещении кроме них никого не было.

— Вы меня тоже застрелить хотите? — спросила Марина необыкновенно вежливо и тихо.

— А кто мне за тебя заплатит? — рассудительно спросил молодой человек.

Неожиданно в глубине коридора прямо напротив ее лица в темноте вспыхнул небольшой звездчатый огонь. Из середины огня вылетело что-то продолговатое, закругленное на конце и стало безмолвно приближаться. Пуля, догадалась Марина, только вот откуда? Прямо мне в переносицу, подумала она, туда, где я позавчера прыщик прижигала.

Грохот этого выстрела оглушил ее до звона в ушах. Она вздрогнула. Пуля пролетела мимо головы молодого человека, мимо его аккуратной короткой стрижки и со страшной тяжестью, словно собираясь снести сразу целый дом, ударилась в стену рядом с ее щекой. Марина заморгала как актриса немого кино, изображающая удивление, и на мгновение потеряла сознание. Когда она пришла в себя, то увидела совершенно необъяснимую сцену. Вышедший из коридора штатный охранник видеопроката стоял по ту сторону барьера перед полками с кассетами и целился молодому человеку в лицо. Молодой человек, в свою очередь, целился в лицо охраннику. Как удалось охраннику, крупному немолодому мужчине, невредимым выйти из коридора и перепрыгнуть через барьер, было абсолютно непонятно. Зачем он это сделал, тоже трудно было объяснить.

— Брось пистолет, хорек, — напористо сказал охранник, — он у тебя все равно не работает.

— Застегни ширинку, грозный фраер, — ответил молодой человек сдержанно. — Сначала ссать научись, потом за ствол хватайся.

Зрачки охранника непроизвольно вздрогнули, словно он хотел посмотреть на Марину и вниз, на свои брюки и в последнюю секунду сдержался. Заканчивая фразу, молодой человек выстрелил и попал охраннику в плечо. Выстрелом охранника оттолкнуло за полки. Охранник тоже выстрелил и попал в потолок.

— Ой-ей, — крикнул он по-деревенски, убегая на карачках за стеллажи.

Молодой человек принялся палить по полкам как заведенный. Куски пластмассы, щепки, разматывающиеся магнитные ленты полетели по воздуху. «Земляничная поляна», «Гражданин Кейн», «Дорога», «Повар, вор, его жена и ее любовник». «В прошлом году в Мариенбаде», «Шлюха», «Терминатор-2» и «На последнем дыхании». «Киллер», «Небо над Берлином» и «Мертвец». «Клерки» и «Опера». «Ленинградские ковбои едут в Америку». «Бешеные псы». «Бешеные псы-2».

— Все, сдаюсь, сдаюсь! Хватит! — завопил охранник из-за полок.

Удивился не только молодой человек. Марина тоже удивилась: ей показалось, что она ослышалась. В комнате стало тихо. Через некоторое время из-под полок скользя по полу вылетел пистолет охранника, проехался под барьером, прочертил четыре параллельные линии в луже крови перед Канарейкой и остановился у ног молодого человека. Молодой человек аккуратно переступая подошел к барьеру, наклонился и прицелился.

— Мы пленных не берем.

Он оглянулся на Марину, словно ожидая подтверждения своих слов. Она хотела что-то сказать, начала, но испугалась звука собственного голоса и поперхнулась. Молодой человек приложил палец к губам, покачал головой и выстрелил. Он выпрямился.

— Мне пора, — сказал он ласково. — Пойдем? Или ты остаешься?

Он посмотрел на экран. На экране виден был мужчина, стоящий посередине просторной комнаты. То ли он пытался одеть штаны и был сильно пьян, то ли он был тяжело ранен и собирался упасть. В следующую секунду на экране появился музыкальный автомат и заиграла веселая музыка. 

— Хороший фильм? — спросил он.

Марина молчала. Он ждал.

— Вам понравится, — сказала она, в конце концов.

Молодой человек перегнулся через барьер и достал кассету из видеомагнитофона. Он спрятал кассету за пазуху, подумал и сунул свой пистолет в щель видеомагнитофона. За его спиной захлопнулась дверь. Он оглянулся и поторопился к выходу.

Он догнал Марину на лестнице, и они вместе вышли на улицу.

Неподвижный вечерний воздух пропитался уже тусклыми запахами воды, пыли и зелени. Мимо них промчались мальчишки на роликовых досках. Неподалеку остановился светящийся изнутри троллейбус и из него, как из разбитого аквариума полились на тротуар прохожие. Новенькая церковная позолота поблескивала напротив, поверх черных, подведенных снизу яркой каймой фонарного света, двухсотлетних тополей.

Молодой человек остановился около Марины.

— Тебе куда?

Она не ответила. Она остановилась у перехода и он загораживал ей дорогу.

— Меня, между прочим, Леха зовут. — сказал молодой человек. — Алексей то есть. Турок. В смысле — Туркин.

Он протянул руку.

— Вы всегда так с девушками знакомитесь? — неохотно спросила Марина.

— Нет, — с готовностью ответил молодой человек. — Если честно, то в первый раз. Вытри щеку, у тебя щека в известке. Нет, не здесь, с другой стороны.

Марина решила пройтись немного в сторону Екатерининского канала, до следующего светофора. Леха пошел рядом. Когда он заговаривал, ему каждый раз приходилось немного наклоняться.

— Раньше всегда боялся, — сказал он, — знаешь, вот так вот взять и подойти к незнакомому человеку… Ни с того ни с сего. Страшно.

Он сошел с тротуара на мостовую.

— А с тобой как-то само собой получается.

Рядом с Мариной раздался глухой удар.

Леха неожиданно вылетел из-за ее спины и, как ком тряпья с торчащими позади ботинками, пролетел метров пятнадцать по воздуху. Пока он летел, Марина услышала проносящийся мимо душераздирающий вопль автомобильного сигнала. Третий за сегодняшний день БМВ резко завернул влево, выскочил на противоположную сторону улицы и столкнулся с набиравшим скорость троллейбусом. Пассажиры в троллейбусе дружно рухнули на пол.

Лехе не повезло: он не только взлетел не по собственной воле, но и приземлился в неудачном месте. Из-за троллейбуса вывернула шестерка, ее занесло, машину стало разворачивать, и она багажником ударила снижавшегося Леху. У Лехи из карманов вылетело все, что в них лежало: ключи, мелочь, радиотелефон, бумажник, видеокассета, какие-то записки, солнечные очки, часы без ремешка, даже носовой платок. Его подбросило высоко вверх. Машина остановилась, Леха перелетел через нее и неожиданно стремительно упал позади, как будто торопился поскорее исчезнуть, наконец, с места происшествия. Послышался запоздалый звон стекла.

— Эй, скорую вызовите кто-нибудь! — крикнул кто-то за кулисами нетерпеливо. — У кого телефон есть?

Лехин радиотелефон, «Эриксон» последней модели, шлепнулся вместе со связкой ключей прямо перед мариниными кроссовками, приблизительно в пятнадцати километрах от того места, где он выпал из хозяйского кармана, и его, разумеется, никто и никогда бы там не нашел, если бы планета Земля вместе со всеми своими улицами, домами и зрителями не пролетела эти пятнадцать километров следом за радиотелефоном за одну секунду и снова не подставила бы в нужном месте и в нужный момент жесткую ладонь тротуара.

Марина с трудом преодолела снова накативший на нее столбняк, наклонилась и подобрала мобильный, который от удара об асфальт включился и с готовностью светился теперь всеми своими кнопочками. Она набрала номер.

— Але, скорая? — спросила она. — Приезжайте побыстрее, тут человека задавило.

Она дала адрес и хотела положить телефон обратно на асфальт, но тут ее внимание привлекла тонкая блестящая струйка, выскользнувшая из-под косо стоявшей на проезжей части шестерки. Настойчиво преодолевая неровности, черная струйка проворно, агрессивно и целеустремленно побежала по пустынной, хорошо освещенной наклонной мостовой, мимо мелких осколков, монет и бумажек прямо к Марине и Марине показалась, что она добежит сейчас до гладкого гранитного поребрика, заберется на тротуар и шекочущей сороконожкой втечет к ней прямо в ботинок. Она торопливо подхватила Канарейку на руки, охнула от неожиданной боли в пояснице, машинально сунула сотовый телефон в карман и быстро пошла прочь.

— Мадера, — сказала Кореянка Хо, разглядывая бутылку, купленную Мариной по дороге. — Ого. Вот это здорово. Представляю себе, что это за мадера.

Марина отобрала у нее бутылку, срезала ножом пластмассовую пробку и отпила из горлышка ровно столько, сколько нужно было, чтобы внутри нее прекратился монотонный истерический зуд. Она заглянула в ванную, где Кореянка Хо мыла Канарейке лапки. Кореянка Хо возбужденно обернулась к Марине.

— Маринка! Ты себе не представляешь, что со мной случилось, пока ты ходила кассету сдавать! Только вы с Лилькой дверь захлопнули, как у меня! Сразу! Все! Чакры! Открылись как бешеные! Меня вот настолько в позе лотоса подняло над полом! Вот примерно настолько!

Кореянка Хо показала ладонью на метр от пола, потом подумала и еще немножко приподняла ладонь. Потом немножко опустила. Она не любила врать.

— И я так висела все это время, пока ты обратно не пришла. Ты чего посмотреть взяла?

Марина выловила водоплавающую в ванне Канарейку и завернула ее в полотенце. Канарейка благодарно потрогала ее носом.

— Ничего, — ответила Марина.

— Жалко, ты не видела. — сказала Кореянка Хо, не слушая Марину. — Ты «Лучший способ самоубийства» взяла?

— Нет. — ответила Марина.

— А «Третий не умирает никогда»? — спросила Кореянка Хо.

— Нет, — ответила Марина.

В передней, в кармане марининой куртки давно уже сигналил лехин радиотелефон, но они не обращали на эти слабые эфирные позывные никакого внимания.

До Кореянки Хо наконец дошло.

— Ты что?! — спросила она, положив на раковину тюбик моментального клея, при помощи которого она пыталась реставрировать сломанную пополам зубную щетку. — Ты вообще ничего не взяла?!

— Ничего, — повторила Марина.

— Совсем?! — не поверила Кореянка Хо.

— Абсолютно.

Кореянка Хо еще раз недоверчиво посмотрела на Марину. Потом она отвернулась и обиженно попыталась отделить тюбик с клеем от раковины и половинки зубной щетки — от собственных пальцев.

— Новости посмотрим, — цинично сказала Марина.

— Ненавижу новости, — моментально отреагировала Кореянка Хо, — меня от них тошнит. В них жизни нет. Неужели ты не понимаешь?

Она снова обернулась к Марине. Марина выпустила Канарейку на пол. Они вышли в прихожую. Вода в ванне что-то недовольно пробурчала им вдогонку, собираясь вокруг хромированной дырки в просторный водоворот.

— Но хоть деньги они?.. — начала Кореянка Хо и остановилась. Она прислушалась. Она услышала телефонные сигналы. — Маринка, подожди…

— Что? — недовольно спросила Марина. Она тоже услышала наконец телефонные сигналы.

— Слушай… — сказала Кореянка Хо, замерев на месте и скипетром воздев зубную щетку над головой. Она постояла так некоторое время. Марина успела сходить на кухню, налить себе еще полстакана вина и вернуться в прихожую. Кореянка Хо смотрела на нее.

— Это не в первый раз, — сказала она задумчиво и взялась свободной рукой за голову, — это у меня внутри, — сказала она настороженно, — кто-то сигналит. Но кто?

Она подняла глаза к потолку.

Марина нехотя достала из кармана куртки стрекочущий аппарат и бросила его из прихожей в комнату, на кровать. Телефон весело подпрыгнул на одеяле. Кореянка Хо быстро подскочила к телефону.

— Это что такое?

— Это бомба, — ответила Марина, попивая вино, — адская машина.

Упав на кровать, телефон сразу же перестал звонить. Его кнопочки и табло тут же погасли. Он молча лежал на атласном одеяле как заснувшее насекомое, черный на розовом. Кореянка Хо схватила телефон и нажала на первую попавшуюся кнопку. Телефон слабо пискнул у нее в руке. Она поднесла телефон к уху. 

— Он не работает, — объявила она, испытующе глядя на Марину.

Марина пошла на кухню и заварила кофе. Кофеин и алкоголь, как два философских камня превращали свинец, накопившийся за день у нее в груди, в чистое жидкое золото. Они с Кореянкой Хо сели на табуретки по сторонам кухонного столика и Марина рассказала про свои приключения в видеопрокате.

— Он спрашивает: любите, когда стреляют? Дурацкий вопрос, я говорю, конечно люблю. Кто не любит, я говорю, можно подумать — вы не любите. Он говорит, нет, отчего же, говорит, я тоже люблю.

Марина перевела дыхание.

— Ну, — нетерпеливо сказала Кореянка Хо, — а дальше?

— А дальше он вынимает из за пазухи вот такого размера пистолет, — рыбацким жестом показала Марина, — и убивает всех, кто был в видеопрокате. Кроме меня.

— Как убивает?! — не поверила Кореянка Хо. — Почему всех? Он что, маньяк?

— Нет, он не маньяк, — сказала Марина, — он киллер. Профессионал. Леон-киллер, представь себе. Чоу-юнь-Фат.

— Красивый? — спросила Кореянка Хо.

— Не очень, — подумав, с сожалением сказала Марина, — какой-то все-таки немножко деревенский. Ты сама подумай: может быть красивым человек, которого Миха зовут?

— А его Миха зовут? — спросила Кореянка Хо.

— Звали, — ответила Марина. — Или Леха, я не помню. Как-то так вот.

— Его что, тоже убили? — спросила Кореянка Хо недоверчиво. — Откуда тогда ты знаешь, что его Миха зовут? Ты все придумала, Маринка. А телефон ты в такси нашла. Я два раза такие телефоны в такси находила. По ним все равно не позвонить, их сразу отключают.

— Не хочешь, не верь, — сказала Марина. — Посмотрим, отключат его, или нет. Сегодня какое число? — спросила она.

— Восьмое, — сказала Кореянка Хо, подумав, — сегодня среда, это я точно знаю. Восьмое или девятое. Первый день полнолуния. Ко мне сегодня маляры должны прийти.

— Пришли? — спросила Марина.

— Нет еще, — ответила Кореянка Хо нервным голосом командира, ожидающего подкрепления на передовой.

— Его еще месяц не отключат, как минимум, — сказала Марина. — Можно куда хочешь звонить. В Америку. В Австралию. Хоть на Луну.

Телефон лежал между ними на тарелке, как морская глубоководная раковина, как дорогое пирожное, покрытое черной глазурью.

— Короче, я его спросила, будет он меня убивать, или нет. Он убил там трех человек, бандитов каких-то. Четырех. Охранник в меня стрелял, но промахнулся. Совсем чуть-чуть. Знаешь, куда пуля попала? — спросила Марина торжествующе.

— Куда?

— Вот, буквально, сюда, — Марина показала пальцем мимо своей головы на большую желтую плюшевую обезъяну, сидевшую на подоконнике. — Пуля. Вот такая вот, — и Марина показала небольшого окунька.

Кореянка Хо пригляделась. На маринином ухе, сбоку на скуле и на щеке виднелись белые следы известки. Кореянка Хо задумчиво посмотрела на обезъяну.

— А зачем охранник в тебя стрелял?

— Он в него стрелял, но промахнулся как дурак и чуть в меня не попал.

— И дальше что?

— Дальше мы на улицу выходим,..

— Вы?!!

— Ну да…

— Вот так, вместе?! На улицу?!

— А что? — Марина ухмыльнулась.

— Так…

Кореянка Хо независимо пожала плечами.

— В том-то и дело! Не оставаться же мне в этом адском прокате! Он вышел, и я за ним. И его прямо, мы пятнадцать метров пройти не успели, машина сбивает!

— Вот так, сразу?!

— В том-то и дело, что сразу. Почти. Сначала он, конечно, клеиться начал. Ласково так, как все они, кто с насилием связан, как я терпеть не могу когда, как ты помнишь этого, у Концентрата на дне рождения, который мне на Майорку поехать предлагал? Вот так же, примерно.

— Какая машина?

— БМВ.

— БМВ?

— БМВ.

— Насмерть?

 

— На сто процентов.

— Вот так, сразу?!

— Моментально.

— А телефон?

— А телефон от удара вылетает у него из кармана. И я его подбираю, чтобы скорую вызвать. И он работает.

Кореянка Хо допила свой кофе.

— Ты сахар забыла положить, — завистливо сказала она.

— Я четыре ложки положила, — возразила Марина.

— А откуда ты знаешь тогда, что его Миха зовут? — безнадежно спросила Кореянка Хо. Почему, — подумала она, — нет, правда, почему всегда все самое интересное происходит не с нами, а с нашими знакомыми? Почему я не пошла вместе с Маринкой кассету сдавать? Хотела же пойти, прогуляться. Сосиску, скажем, съесть. Нет, провисела в воздухе как дура, полтора часа. Зад ушибла, когда падала.

— Он мне сам сказал, — небрежно ответила Марина. — Познакомиться хотел.

Может, мне тоже ребенка завести? — подумала Кореянка Хо. С беременными почему-то все самые интересные люди познакомиться хотят.

Телефон на тарелке снова ожил. Табло его вспыхнуло зеленоватым химическим светом, и он опять застрекотал высоким голосом дигитального трехмерного насекомого.

— А я знаю, кто это звонит, — нервно сказала Кореянка Хо, гипнотизируя телефон, — могу поспорить.

— Только не говори, что это кто-то кого-то хочет убить, — небрежно сказала Марина, допивая кофе. Она со стуком поставила чашку на стол: приключение заканчивается, когда заканчивается рассказ о нем. Точка.

— Именно, — азартно сказала Кореянка Хо. — Именно: кто-то кого-то хочет убить. Давай поспорим? На Канарейку. Ей все равно больше есть нечего.

Она протянула руку. Перед ней на тарелке лежал электрофорный реаниматор иллюзий из школьного кабинета физики со стеклянными шкафами, волшебный ключ, оживляющий замерзшие потусторонние царства. Она не решалась взять телефон. По опыту виртуальных войн она знала: когда в пустынной, хорошо освещенной комнате на видном месте лежит что-то важное, хорошее — плазменная пушка, золотая карта или двойной картридж с энергией — никогда нельзя это сразу хватать, потому что в следующую секунду открываются двери в гладких условных стенах и со всех четырех сторон на тебя набрасываются безжалостные адские пауки, плюющиеся голубым огнем или зомби, закидывающие тебя в три секунды отравленной кровью. Или роботы с ракетами.

Она огляделась по сторонам.

— Они, между прочим, бешеные деньги могут за это заплатить, — сказала она серьезно и тихо. — Бешеные. Поверь мне. Тысяч сто долларов.

— Сто не заплатят, — авторитетно сказала Марина.

— Это смотря, кого они убивать собираются. — авторитетно сказала Кореянка Хо.

— Тысяч пятьдесят, максимум, — прикинула Марина.

Телефон продолжал звонить. Кореянка Хо посмотрела на Марину широко раскрытыми глазами.

— А вдруг — президента?! Представь себе! Из винтовки с оптическим прицелом. Он из бани выходит, например, и ты его — бах! Бах! Из-за кустов. Паника! Мир скорбит!

— Ты водопроводчику позвонила? — спросила Марина.

— При чем тут водопроводчик? — спросила Кореянка Хо. — Или Папу Римского… Вообще, не обязательно никого убивать. Можно просто деньги взять и уехать. Даже уезжать не обязательно. Можно просто спрятаться где-нибудь на время. Главное, чтобы они вперед заплатили.

— Они всегда вперед платят, — сказала Марина тоном эксперта-криминалиста.

— Но с ними надо очень авторитетно разговаривать. Чтобы они поняли. Чтобы они не подумали, что это дерибас. Хочешь, я с ними поговорю?

— Я и сама могу, — неожиданно сказала Марина и взяла трубку.

Пальцы Кореянки Хо стукнулись о пустую тарелку. У Маринки отличное чувство времени, — подумала она, — мне надо срочно поработать над своей реакцией.

Маринин палец остановился на опаловой мягкой кнопке.

— А вдруг это его подружка, например?

— Ну и что? Скажешь ей, что он ласты склеил.

Марина включила телефон.

Из крошечной черной прорези до нее донесся отчетливый голос Валентина Викторовича слегка удвоенный слабым эфирным эхом.

— Э… — сказал Валентин Викторович и помолчал. — Але.

— Дальше, — сказала Марина после паузы.

— Извините, — сказал Валентин Викторович, — я туда попал?

— Туда, — сказала Марина.

Тут Кореянка Хо не выдержала. Она встала и попыталась втиснуть голову между трубкой и марининым ухом. 

— Он не работает, — объявила она, испытующе глядя на Марину.

Марина пошла на кухню и заварила кофе. Кофеин и алкоголь, как два философских камня превращали свинец, накопившийся за день у нее в груди, в чистое жидкое золото. Они с Кореянкой Хо сели на табуретки по сторонам кухонного столика и Марина рассказала про свои приключения в видеопрокате.

— Он спрашивает: любите, когда стреляют? Дурацкий вопрос, я говорю, конечно люблю. Кто не любит, я говорю, можно подумать — вы не любите. Он говорит, нет, отчего же, говорит, я тоже люблю.

Марина перевела дыхание.

— Ну, — нетерпеливо сказала Кореянка Хо, — а дальше?

— А дальше он вынимает из за пазухи вот такого размера пистолет, — рыбацким жестом показала Марина, — и убивает всех, кто был в видеопрокате. Кроме меня.

— Как убивает?! — не поверила Кореянка Хо. — Почему всех? Он что, маньяк?

— Нет, он не маньяк, — сказала Марина, — он киллер. Профессионал. Леон-киллер, представь себе. Чоу-юнь-Фат.

— Красивый? — спросила Кореянка Хо.

— Не очень, — подумав, с сожалением сказала Марина, — какой-то все-таки немножко деревенский. Ты сама подумай: может быть красивым человек, которого Миха зовут?

— А его Миха зовут? — спросила Кореянка Хо.

— Звали, — ответила Марина. — Или Леха, я не помню. Как-то так вот.

— Его что, тоже убили? — спросила Кореянка Хо недоверчиво. — Откуда тогда ты знаешь, что его Миха зовут? Ты все придумала, Маринка. А телефон ты в такси нашла. Я два раза такие телефоны в такси находила. По ним все равно не позвонить, их сразу отключают.

— Не хочешь, не верь, — сказала Марина. — Посмотрим, отключат его, или нет. Сегодня какое число? — спросила она.

— Восьмое, — сказала Кореянка Хо, подумав, — сегодня среда, это я точно знаю. Восьмое или девятое. Первый день полнолуния. Ко мне сегодня маляры должны прийти.

— Пришли? — спросила Марина.

— Нет еще, — ответила Кореянка Хо нервным голосом командира, ожидающего подкрепления на передовой.

— Его еще месяц не отключат, как минимум, — сказала Марина. — Можно куда хочешь звонить. В Америку. В Австралию. Хоть на Луну.

Телефон лежал между ними на тарелке, как морская глубоководная раковина, как дорогое пирожное, покрытое черной глазурью.

— Короче, я его спросила, будет он меня убивать, или нет. Он убил там трех человек, бандитов каких-то. Четырех. Охранник в меня стрелял, но промахнулся. Совсем чуть-чуть. Знаешь, куда пуля попала? — спросила Марина торжествующе.

— Куда?

— Вот, буквально, сюда, — Марина показала пальцем мимо своей головы на большую желтую плюшевую обезъяну, сидевшую на подоконнике. — Пуля. Вот такая вот, — и Марина показала небольшого окунька.

Кореянка Хо пригляделась. На маринином ухе, сбоку на скуле и на щеке виднелись белые следы известки. Кореянка Хо задумчиво посмотрела на обезъяну.

— А зачем охранник в тебя стрелял?

— Он в него стрелял, но промахнулся как дурак и чуть в меня не попал.

— И дальше что?

— Дальше мы на улицу выходим,..

— Вы?!!

— Ну да…

— Вот так, вместе?! На улицу?!

— А что? — Марина ухмыльнулась.

— Так…

Кореянка Хо независимо пожала плечами.

— В том-то и дело! Не оставаться же мне в этом адском прокате! Он вышел, и я за ним. И его прямо, мы пятнадцать метров пройти не успели, машина сбивает!

— Вот так, сразу?!

— В том-то и дело, что сразу. Почти. Сначала он, конечно, клеиться начал. Ласково так, как все они, кто с насилием связан, как я терпеть не могу когда, как ты помнишь этого, у Концентрата на дне рождения, который мне на Майорку поехать предлагал? Вот так же, примерно.

— Какая машина?

— БМВ.

— БМВ?

— БМВ.

— Насмерть?

— На сто процентов.

— Вот так, сразу?!

— Моментально.

— А телефон?

— А телефон от удара вылетает у него из кармана. И я его подбираю, чтобы скорую вызвать. И он работает.

Кореянка Хо допила свой кофе.

— Ты сахар забыла положить, — завистливо сказала она.

— Я четыре ложки положила, — возразила Марина.

— А откуда ты знаешь тогда, что его Миха зовут? — безнадежно спросила Кореянка Хо. Почему, — подумала она, — нет, правда, почему всегда все самое интересное происходит не с нами, а с нашими знакомыми? Почему я не пошла вместе с Маринкой кассету сдавать? Хотела же пойти, прогуляться. Сосиску, скажем, съесть. Нет, провисела в воздухе как дура, полтора часа. Зад ушибла, когда падала.

— Он мне сам сказал, — небрежно ответила Марина. — Познакомиться хотел.

Может, мне тоже ребенка завести? — подумала Кореянка Хо. С беременными почему-то все самые интересные люди познакомиться хотят.

Телефон на тарелке снова ожил. Табло его вспыхнуло зеленоватым химическим светом, и он опять застрекотал высоким голосом дигитального трехмерного насекомого.

— А я знаю, кто это звонит, — нервно сказала Кореянка Хо, гипнотизируя телефон, — могу поспорить.

— Только не говори, что это кто-то кого-то хочет убить, — небрежно сказала Марина, допивая кофе. Она со стуком поставила чашку на стол: приключение заканчивается, когда заканчивается рассказ о нем. Точка.

— Именно, — азартно сказала Кореянка Хо. — Именно: кто-то кого-то хочет убить. Давай поспорим? На Канарейку. Ей все равно больше есть нечего.

Она протянула руку. Перед ней на тарелке лежал электрофорный реаниматор иллюзий из школьного кабинета физики со стеклянными шкафами, волшебный ключ, оживляющий замерзшие потусторонние царства. Она не решалась взять телефон. По опыту виртуальных войн она знала: когда в пустынной, хорошо освещенной комнате на видном месте лежит что-то важное, хорошее — плазменная пушка, золотая карта или двойной картридж с энергией — никогда нельзя это сразу хватать, потому что в следующую секунду открываются двери в гладких условных стенах и со всех четырех сторон на тебя набрасываются безжалостные адские пауки, плюющиеся голубым огнем или зомби, закидывающие тебя в три секунды отравленной кровью. Или роботы с ракетами.

Она огляделась по сторонам.

— Они, между прочим, бешеные деньги могут за это заплатить, — сказала она серьезно и тихо. — Бешеные. Поверь мне. Тысяч сто долларов.

— Сто не заплатят, — авторитетно сказала Марина.

— Это смотря, кого они убивать собираются. — авторитетно сказала Кореянка Хо.

— Тысяч пятьдесят, максимум, — прикинула Марина.

Телефон продолжал звонить. Кореянка Хо посмотрела на Марину широко раскрытыми глазами.

— А вдруг — президента?! Представь себе! Из винтовки с оптическим прицелом. Он из бани выходит, например, и ты его — бах! Бах! Из-за кустов. Паника! Мир скорбит!

— Ты водопроводчику позвонила? — спросила Марина.

— При чем тут водопроводчик? — спросила Кореянка Хо. — Или Папу Римского… Вообще, не обязательно никого убивать. Можно просто деньги взять и уехать. Даже уезжать не обязательно. Можно просто спрятаться где-нибудь на время. Главное, чтобы они вперед заплатили.

— Они всегда вперед платят, — сказала Марина тоном эксперта-криминалиста.

— Но с ними надо очень авторитетно разговаривать. Чтобы они поняли. Чтобы они не подумали, что это дерибас. Хочешь, я с ними поговорю?

— Я и сама могу, — неожиданно сказала Марина и взяла трубку.

Пальцы Кореянки Хо стукнулись о пустую тарелку. У Маринки отличное чувство времени, — подумала она, — мне надо срочно поработать над своей реакцией.

Маринин палец остановился на опаловой мягкой кнопке.

— А вдруг это его подружка, например?

— Ну и что? Скажешь ей, что он ласты склеил.

Марина включила телефон.

Из крошечной черной прорези до нее донесся отчетливый голос Валентина Викторовича слегка удвоенный слабым эфирным эхом.

— Э… — сказал Валентин Викторович и помолчал. — Але.

— Дальше, — сказала Марина после паузы.

— Извините, — сказал Валентин Викторович, — я туда попал?

— Туда, — сказала Марина.

Тут Кореянка Хо не выдержала. Она встала и попыталась втиснуть голову между трубкой и марининым ухом. 

— В-общем, смотрите сами, — недовольно сказал санитар с сигаретой, — чтобы нам больше людей туда-сюда не возить. Мы не негры, сами понимаете, наше дело маленькое.

Они ушли.

Стелла Игнатьевна подошла к каталке и откинула клеенку. На каталке лежал улыбающийся мальчик с бледным напудренным лицом, слегка позолоченными волосами и пунцовыми губами. В маленьком, прижатом к груди кулаке мальчик сжимал упаковку жевательной резинки. Стелла Игнатьевна пригляделась. В уголке рта у мальчика была аккуратно приклеена покрытая блестящим лаком капелька синтетической слюны с пузырьками внутри, как бы готовая скатиться по щеке на подушку во время сна. Кореянка Хо неожиданно заговорила.

— Стелла Игнатьевна! — сказала она звонко и убежденно. — вы посмотрите последние журналы по похоронному делу. Французские, например. Там вообще покойникам пластические операции делают перед захоронением.

— Девочки, — сказала Стелла Игнатьевна неуверенно, — я тоже слежу за прессой, я тоже знаю: новые направления, тенденции, конец двадцатого века. Но ведь даже американцы так своих покойников не раскрашивают. Это же поп-арт какой-то, самый настоящий!

Двери отдела снова распахнулись и в помещение заглянул администратор Сева.

— Афанасьева, — сказал он Марине, — там тебя какие-то пенсионеры на входе спрашивают. Стеллочка Игнатьевна, — обратился он к заведующей, — не забудьте: у нас сегодня междусобойчик в половине четвертого.

— Спасибо, — сказала Марина. — Эй, Маленькая Будда! Подойди-ка сюда.

— Это я, что ли? — недоверчиво спросила Кореянка Хо, откладывая в сторону бритву.

— Да, а кто это еще может быть? — сказала Марина, оглядываясь.

— Вы все-таки по мальчику пройдитесь еще разок, — сказала Стелла Игнатьевна. — Слегка.

— Обязательно, — ответила Кореянка Хо.

— Мы придем через пятнадцать минут, — сказала Марина, стаскивая резиновые перчатки. — Моя закончена, можете отправлять.

— У них там холодильник сломался, в пятом, — сказала Стелла Игнатьевна, — они просили, чтобы она сегодня у нас полежала.

— Вы им там скажите, что мы не морг, — сказала Марина, — а то они его чинить будут три недели.

Девушки вышли. Громко щелкнул, выключаясь, электрочайник. Стелла Игнатьевна развела в чашке пакетик растворимого кофе, достала из пачки сливочное печенье и, с чашкой кофе в руке подсела к центральному столу. Она посмотрела на загримированную девушку. В глубине души Стелла Игнатьевна считала, что мертвые, — это живые, которым двигаться надоело.

— Ну, что, — сказала она девушке дружелюбно, хотя отлично знала, что в животе у мертвой, под страшным кривым швом находятся напиханные в беспорядке куски внутренностей и что под отпиленную крышку черепа, скальп на которую был натянут после трепанации как кухонная резиновая перчатка, тоже были затолканы всякие оставшиеся после вскрытия обрезки, свернутые в тугой ком, — вроде распогодилось, а?

Марина и Кореянка Хо стояли в коридоре, возле выхода в просторный холл крематория. Из холла до них доносился вокзальный гул. Жалюзи на огромных окнах были уже три года как сломаны и половину холла заливал горячий солнечный свет. Возле справочной стойки толпилось несколько человек, один из них — в зимнем пальто с каракулевым воротником.

— Вон они, — сказала Кореянка Хо. — Пошли.

Она указала Марине на элегантного высокого мужчину в черном костюме, который только что отошел от стойки и что-то терпеливо объяснял женщине в черном платье.

— Подожди, — сказала Марина.

Неожиданно мужчина подошел к окну и заплакал. Женщина подумала и после паузы подошла к нему.

— Вон они, — сказала Марина.

— Кто? Эти?!

— Да.

— Не может быть.

Кореянка Хо недоверчиво посмотрела на Ксению Петровну и Валентина Викторовича, сидевших в креслах в дальнем конце холла. На коленях Валентина Викторовича лежал плоский черный портфель.

— Это ерунда какая-то, — сказала Кореянка Хо недовольно. — Это несерьезно.

Они вышли из коридора и зашагали через холл, мимо украшенных похоронной бронзой входов в прощальные залы.

— Вот они, — сказала Ксения Петровна удовлетворенно.

Она смотрела на двух девушек в белых халатах, уверенно пересекающих крематорский холл. Одна из них стаскивала на ходу перчатки. От жары и от постоянного негромкого гула у Ксении Петровны каждую секунду могла начаться мигрень и она уже чувствовала неприятное давление в висках, от которого просторная панорама холла превращалась временами в дрожащее желе.

— Ты шутишь, — сказал Валентин Викторович недоверчиво.

— Вовсе нет, — ответила Ксения Петровна, — вот они: твои специалисты. Одна на девятом месяце. Другая чукча. Договаривайся.

Девушки подошли.

— Это вы? — спросила беременная.

Не вставая, Ксения Петровна оглядела девушку с головы до ног. Та сняла, наконец, прозрачные резиновые перчатки, словно собиралась поздороваться, но руки не протянула и просто засунула перчатки в карман халата. Обыкновенная, ничем не примечательная девица, отвратительно молодая, изысканно подпорченная беременностью: рыжая, бледная, тонкогубая, с припухшими веками, с выцветшим синяком на щеке.

— Это мы, — ответил Валентин Викторович.

Ксения Петровна вздохнула.

— Идите за нами, — сказала азиатская девушка.

Для настоящей чукчи она была, пожалуй, высоковата. Кожа у нее была идеально ровная, океанически-смуглая с оливковым оттенком, проступавшим в тенях под высокими скулами, на висках и на шее, там, где у бледнокожей Марины просвечивала тонкая теплая голубизна.

От ослепительного света, растекавшегося неровным блеском по мраморному полу, в затылке позванивало, и во рту стоял металлический едкий привкус. Ксения Петровна открыла коробочку и сунула в рот английский мятный леденец.

Вьетнамка, — подумала Ксения Петровна, — казашка. Хотя нет, для казашки у нее скулы высоковаты и слишком глаза наискосок. Древняя цивилизация, — никогда не поймешь, что у них на уме, пока их не напугаешь как следует. Но продаются они неплохо, — вспомнила она, — особенно дрессированные.

Не говоря больше ни слова, девушки одновременно повернулись и, не дожидаясь, пока Валентин Викторович и Ксения Петровна поднимутся из кресел, пошли прочь.

Валентин Викторович догнал их в коридоре.

— Одну минуточку, — жалобно попросил он, переводя дыхание.

Девушки остановились. В светящемся квадрате коридора показался силуэт Ксении Петровны. Она шла нарочито неторопливо, с высокомерным любопытством поглядывая на двери. Марина поймала извиняющийся взгляд Валентина Викторовича и равнодушно отвернулась.

— Сюда.

Они вошли в прохладный зал, в котором играла тихая траурная музыка. В центре зала стоял пустой мраморный постамент, у подножия которого валялся растрепанный букет белых астр. Они подошли к постаменту.

— Вы деньги привезли? — спросила Марина.

— Кто вы такие? — осведомилась Ксения Петровна без особого интереса в голосе.

— Вы кому звонили вчера? — спросила Марина. — Давайте быстро. Покажите деньги.

Валентин Викторович расстегнул портфель и вытащил из портфеля большую коробку из-под конфет «Юбилейные», перевязанную розовой лентой.

— Здесь все, — сказал он, волнуясь, — деньги, информация… Только имейте в виду, — нам нужно срочно. Неделя максимум.

— Можете не беспокоиться.

Марина взяла коробку, сунула ее подмышку, и они с Кореянкой Хо направились к маленькой двери с эмалевой белой табличкой, на которой было написано строгим черным шрифтом: «Служебное помещение. Посторонним не входить».

— Одну минутку, — сказала Ксения Петровна, — одну минуточку.

Девушки обернулись.

— Мой муж — человек легкомысленный, — сказала Ксения Петровна. — Может вот так, ни с того ни с сего отдать огромную сумму совершенно незнакомому человеку.

Она посмотрела Марине в глаза, вернее сказать, посмотрела Марине сквозь глаза прямо в затылок, как будто лицо у Марины было совершенно прозрачное и на внутренней стенке черепа у нее было что-то написано, забавный анекдот, например, или поздравление в стихах. Она заметила поводок плейера, спускавшийсяся в карман халата. В голове у девушки, видимо, работала по полной программе стиральная машина современной музыки. Глаза у Марины были серые с зеленоватой окисью по краю и взгляд у нее был слегка рассеянный, как у всех беременных, когда они прислушиваются к своему нутру. 

На самом деле в этот момент в марининой проигрывательной машинке крутился, источая сладчайшие романтические звуки, старый диск «Модерн Токинг», под который Марина любила работать. В свободное время она слушала Мастера Пи, Химических братьев, Зверских Мальчиков и другую, более или менее модную музыку, которую неутомимо производили более или менее пролетарского вида молодые люди в дорогих обносках с именами, звучавшими как названия и с названиями, звучавшими как диагноз.

— Меня все это, признаться, мало интересует, — продолжила Ксения Петровна, — но я хочу вас, — или, вернее, тех, кто вас послал, — серьезно предупредить: никаких фокусов. Я тридцать лет проработала в Комитете Государственной Безопасности. У меня огромные связи. Со мной шутить не стоит. Если что-то пойдет не так, мы вас в три минуты найдем и не сомневайтесь, сумеем вам сделать больно по всем правилам интенсивного дознания.

Марина с интересом посмотрела на Ксению Петровну.

Я ведь тоже стану старой, подумала она. У меня тоже будет желтоватое лицо со старательно запудренными морщинами, красный кривой рот, взгляд человека, постоянно получающего счета из небесной канцелярии. У меня будет несварение желудка, головные боли, скрипучие суставы, пальцы на ногах, слежавшиеся в рептильный плавник. Будет все это, непременно будет, потому что я терпеть не могу жить быстро, умирать молодой и оставлять после себя красивый труп. Девяносто лет, минимум, когда уже не понимаешь, чего в жизни больше — притягательного или отвратительного, и когда твои ощутительные способности по очереди торопливо покидают тебя, как допоздна засидевшиеся знакомые. И может быть, к тому времени уже изобретут, наконец, крошечное электрическое сердце, невыцветающую и невыдыхающуюся кровь, силиконовый мозг, или человечество уже окончательно в Интернет переселится и тогда, вообще, — вечно, до тех пор, пока всю Вселенную не втянет обратно в черную божественную дыру.

Ксения Петровна, собираясь уходить, взяла Валентина Викторовича под руку.

— Одну минуточку, — сказала Марина, — одну минуточку, — дама.

Ксения Петровна и Валентин Викторович одновременно обернулись.

— Хорошо, что вы напомнили. Меня тоже просили кое-что вам передать.

Но для этих никакой надежды нет, безжалостно подумала она. Разве только кого-нибудь из них клонируют потом, через две тысячи лет из случайно найденного зуба, сохранившегося в челюсти, раздавленной очередным геологическим разломом. Если только у этих ископаемых стукачей остались собственные зубы. Без памяти, без прошлого, заново, с абсолютного нуля. Это не то.

— Буквально следующее, — тоном экскурсовода продолжила Марина. — Клиенты иногда ведут себя неправильно. Суетятся, делают глупости. Мы в таких случаях особенно не церемонимся. Вскрываем грудную клетку, разрезаем сердце пополам, наливаем туда керосину и поджигаем. Разные люди попадаются: некоторые минуту живут после этого, некоторые две. В любом случае, это не самые счастливые минуты их жизни. Имейте в виду. Не самые.

Интересно, подумала она между прочим, что получится, если их начнут из искусственного зуба клонировать?

Неожиданно Ксения Петровна улыбнулась.

— Приятно было познакомиться, — сказала она, — я почему-то с самого начала была уверена, что мы найдем с вами общий язык.

— Это не общий язык, — сказала Марина, — вам послышалось. Это профессиональный разговор.

— В наше время это одно и то же, — грустно сказала Ксения Петровна.

— Что ты думаешь? — спросил ее Валентин Викторович тревожно, когда они садились в машину. Ксения Петровна включила кондиционер. Она откинула сиденье и сняла темные очки. Она достала папиросу, подумала и положила папиросу обратно в коробку.

— Если мир — театр, то это — театр комедии, — сказала она задумчиво.

— Будем надеяться, — ответил Валентин Викторович.

Ксения Петровна внимательно посмотрела на него.

— Только не веди быстро, — попросила она, — здесь чудовищная дорога. Чудовищная.

Кореянка Хо потянула косо обрезанный конец розовой атласной ленты. Узел распался и лента соскользнула с крышки на мрамор постамента. Она открыла коробку и приподняла плотно уложенную хрустящую декоративную бумагу.

В коробке лежал завернутый в газету пакет. Кореянка Хо нетерпеливо разорвала газету и они с Мариной увидели взлохмаченных президентов Америки, недоверчиво выглядывающих из своих овальных иллюминаторов так, будто они проснулись не на подходе к знакомой Нью-Йорской гавани, а где-нибудь среди скал и стремнин, в верховьях Енисея. Кореянка Хо нежно пошелестела банкнотами.

— Добро пожаловать, — сказала она почтительно и поперхнулась.

Еще в пакете лежал потрепанный почтовый конверт, в каких обычно пожилые люди хранят отпечатанные фиолетовым шрифтом благодарности по работе или облигации сталинского трехпроцентного займа. Такие конверты часто пахнут духами «Красный мак», флакон от которых, с остатками желтоватой субстанции на дне, лежит по соседству в потрескавшейся, с вываливающимися петлями шкатулке.

Кореянка Хо заглянула в конверт.

В конверте была фотография незнакомого мужчины — краснолицего, коротко стриженого, с прямым носом, со шрамом на скуле. Снимок был сделан издалека, отчего мужчина, стоявший на краю бетонной плиты, казался остановившимся на краю пустоты, в глубине которой можно было, впрочем, различить при желании нежный рафинад новостроек. Коротким указательным пальцем мужчина касался края фотографии, как бы доказывая этим жестом невидимому собеседнику наличие иного, трехмерного пространства. Во всей фигуре незнакомца, в уверенном повороте его торса была та ухватистая элегантная основательность, с которой философы рафаэлевской «Диспуты», картинно оборачиваясь, излагают друг другу проверенные начала диалектики. Еще в конверте была новенькая визитная карточка с надписью: «Харин Владимир Федорович. Частный предприниматель. Чехова 15. 7. Тел. Факс.»

— Смотри, — сказала Кореянка Хо.

Марина посмотрела и отвернулась.

— Не нравится? — спросила Кореянка Хо, разглядывая фото.

— Не очень, — поморщилась Марина.

— А мне нравится, — задумчиво сказала Кореянка Хо, прищурившись на фотографию с расстояния вытянутой руки.

Марина помолчала.

— Ты вообще его убивать не хочешь? — спросила Кореянка Хо, засовывая фотографию обратно в конверт.

— Он какой-то незначительный, — пренебрежительно сказала Марина. Она сняла свой халат и вместе с шапочкой бросила на постамент. — Поехали лучше в Белоостров с парашютом прыгать.

— Поехали, — сказала Кореянка Хо. — А по-моему как раз наоборот — очень представительный мужчина. Дай-ка мне телефончик.

— Зачем? — спросила Марина.

— Одному человеку хочу позвонить, — загадочно ответила Кореянка Хо. Они быстро упаковали все обратно в коробку и вышли из похоронного зала, — скажу ему, что он может быть свободен теперь со своим Ниссаном Террано восемьдесят восьмого года без кондиционера.

— Зачем тебе кондиционер? — удивилась Марина, вытаскивая аппаратик.

Кореянка Хо, вспоминая номер, возвела глаза к потолку и столкнулась с огромной, одетой в черное шелковое платье женщиной. Она извинилась и набрала номер.

— Алло, — приветливо сказала она в трубку. — Привет. Как дела? Все в порядке? Я тебе вот чего звоню: все отменяется. В прямом смысле — мы никуда завтра не идем. И никогда больше. Ни-ни. Вообще никогда. Во-первых, потому что туда только туристов водят обедать. А во-вторых, потому что мы с тобой вообще больше никогда не будем встречаться. Да, вообще. Во-об-ще. Что случилось? Да как тебе сказать? — Кореянка Хо снова подняла глаза к потолку. — Я тебя больше не люблю. (Вот это сильно, — на ходу прокомментировала Марина.) Не люблю, — с удовольствием повторила Кореянка Хо. — Вот так, разлюбила. Ой, только не кричи, ты же взрослый человек. Да, вот так сразу. Бывает. Бывает. Все, пока. Извини, я тороплюсь, не могу больше ни секунды разговаривать.

— Я и не знала, — сказала Марина.

— Я стеснялась тебе про него рассказывать, — мрачно сказала Кореянка Хо, возвращая телефон. 

Она бросила халат на ходу в первое попавшееся кресло, из-под которого торчал зад заигравшегося ребенка, и они с Мариной вышли из крематория поймали такси и уехали.

Через полчаса в лабораторию номер девять заглянул Тема.

— Заходи, Тимофей, — дружелюбно сказала Стелла Игнатьевна. Она сидела у окна, положив ноги на стул, грелась на солнце и читала воспоминания княжны Васильчиковой. — Девочки ушли куда-то минут сорок тому назад и пропали. Подождешь? Как дела? Кофе хочешь?

— Спасибо, — сказал Тема, — дела? Дела по-разному.

— Это последняя мариночкина работа, — сказала Стелла Игнатьевна не без гордости, когда Тема остановился в центре комнаты у стола, чтобы посмотреть на мертвую девушку.

— Чего-то не хватает, — сказал Тема, придирчиво разглядывая девушку. Жизни нет, хотел он сказать, но удержался. Будь Стеллка икусствоведом, она наверняка нашлась бы, что на это ответить, подумал он. Будь Стелла хорошим современным продвинутым искусствоведом, подумал Тема, она выставила бы эту девушку на какой-нибудь престижной международной экспозиции, в стеклянном контейнере, наполненном формалином, под названием, позаимствованным у тихого передвижника Ярошенко. Он присел у стола.

— Чайник еще горячий, — сказала Стелла Игнатьевна, — наливай себе.

Тема почувствовал в животе, в области желудка, неприятную истерическую щекотку. Он развел себе чашку кофе, добавил сахара, попробовал. Щекотка поднялась выше, к горлу.

Он поискал на столе авторучку — и нашел, воткнутую в спину керамического ежа. Он поискал листок бумаги, взял какой-то формуляр и быстро, не останавливаясь, написал на обороте:

Он отложил авторучку и испугался. Он знал язык достаточно, чтобы понять смысл написанного четверостишия, хотя не был уверен, что понимает его окончательно. Secure — от слова секьюрити, безопасность. To secure, соответственно, глагол — обезопасить. Relations — реляция, отношение. Множественное число — отношения. Наши отношения. При помощи нехитрых мнемонических приемов Тема слегка подновил свои знания. Ships — то ли козы, то ли лодки. Relationships? Отношения коз? Относительные лодки? Относительные козы? Или просто отношения? Тогда какая разница между relationships и просто relations?

Другое дело, откуда взялись эти слова? В школе он изучал немецкий, который с тех пор почти не употреблял, но знал лучше, чем английский, впрочем, ненамного. Последнее сочинение по-английски он написал на втором курсе финансово-экономического института, который он бросил после того, как бросил третий курс медицинского. В разговорах он подбирал английские слова так, будто за каждым из них ему приходилось ездить на лифте. В разговоре, например, он никогда бы не сказал слово couple, которое все время забывал, сказал бы непременно pair, похожее на русское «пара», которое всегда помнил. И этот залихватский апостроф после «We»… Но couple это тоже пара, вспоминал Тема, хотя, вроде бы, какая-то другая пара, не такая, как pair. («У нас еще оставалось немного минеральной воды, — писала княжна Васильчикова, — но меня так расстроила вся эта история, связанная с неудачным вырезанием аппендицита, так утомила жара и непрерывная ругань из-за каждой остановки, что я не заметила, как эта уродливая колченогая блондинка, стриптизерка-любительница, которую мы возле бензоколоки подобрали, вылакала, сволочь, ее без остатка и выбросила бутылку в окно, тварь», — с изумлением прочитала Стелла Игнатьевна. Она рассмотрела книжку повнимательнее и обнаружила, что в середину мемуаров были по недосмотру вклеены десять страниц американского переводного романа). Pair по-немецки Paar, думал Тема, das Paar. По-французски pair тоже pair. Gleich. Французский Тема пытался изучать самостоятельно два года назад, в течение десяти дней, по самоучителю, составленному человеком с фамилией Кубанский. Или Кубинский? Au pair, например. Это еще откуда? И как будет couple по-немецки?

В том, что это четверостишие адресовано Марине Тема не сомневался. Отличный повод позвонить и узнать поподробнее, что же он там такое написал. Марина знала английский более или менее хорошо: после школы она полгода нелегально прожила в Нью-Йорке у одного знакомого таксиста-структуралиста. Тема вытащил из кармана пиджака, который он одолжил на время у Антона, поскольку из марининого дома не забрал с собой ничего, кроме пакета с марихуаной, конверт с сотней долларов, аккуратно сложил формуляр с четверостишием и вложил его в конверт. Он продемонстрировал конверт Стелле Игнатьевне.

— Передадите Маринке? — спросил он, — если я не дождусь.

— Конечно, — сказала Стелла Игнатьевна, — оставь на столе. — Она посмотрела на часы. — Куда они запропастились, не понимаю? У Зойки вон работа стоит.

Кореянку Хо звали Зоя, но она почему-то предпочитала об этом не упоминать.

— Может, ты спирта хочешь?

— Да, пожалуй, — сказал Тема. — С удовольствием.

Стелла Игнатьевна подошла к лабораторному шкафчику.

— Тебе развести или чистого?

— Чистого, — сказал Тема. — Спасибо.

Он вдохнул поглубже и выпил рюмку спирта. Во рту стало огненно-сухо, в груди тепло. Тема аккуратно выдохнул. Неприятное щекотание пропало. Он почувствовал себя хорошо, уютно. Он посмотрел на застывшую серую руку старика, свисавшую с кушетки. Чем ближе к смерти, тем уютнее, подумал он.

— Еще?

— Да.

Стелла Игнатьевна налила ему еще.

— А вы? — спросил он.

Она достала из стола бутылку греческого сладковатого коньяка, налила себе. Они чокнулись.

В два часа ночи Антон открыл входную дверь. На пороге стоял Тема с раскрытой книжкой стандартных гражданских панихид в руке и с двумя похоронными распорядительницами по бокам. Одна из них держала бутылку водки, другая — обгрызенный с краю ананас.

— Ты как относишься к смерти? — спросил Тема Антона.

— Отрицательно, — ответил Антон. Он закрыл дверь, вернулся в комнату и уселся обратно за письменный стол.

— Это похоронные распорядительницы, между прочим, — сказал Тема.

— Все равно, — сказал Антон.

— Почему? — обиженно спросила одна из распорядительниц. Это была полная тридцатилетняя женщина с ямочками на щеках и с растрепанной челкой. Тема упросил ее не снимать официального костюма и на рукаве у нее черным шелком поблескивала траурная повязка. Другая была нечеловечески худая и бледная, в красном обтягивающем платье.

— Много думать об этом приходится, — сказал Антон, — и все без толку.

— Я опять стихотворение сочинил, — сказал Тема под утро, когда распорядительницы ушли. Он лежал на своем матрасе и смотрел в потолок.

Антон промолчал.

— По-английски, — добавил Тема, — сам не понимаю, о чем оно.

— Прочитай, — сказал Антон покорно.

Тема помолчал некоторо время.

— Забыл, — сказал он после паузы. — Сейчас вспомню.

Когда через пятнадцать минут Антон выглянул из-за компьютера, он увидел, что Тема спит.

Антон посмотрел в окно. Светало, в просвете между домами виднелся обрывок бледного неба. Нейлоновая занавеска, слегка подсвеченная изнутри холодноватым излучением дисплея, сливалась с небом. Временами Антон не мог отличить, где кончается занавеска и начинается небо. Он потер глаза. Чем одно от другого отличается? — подумал он. Всегда ведь отличается. Одно всегда одно, в то время как другое, в свою очередь, почти всегда — другое. Занавеска и небо. Ничем почти, какой-то маленькой разницей, линией, которая иногда просто исчезает, пропадает там, где зефирно-белое небо просвечивает сквозь снежно-белый нейлон.

Он вспомнил, как его бывшая жена, музыкальный продюсер, кричала на съемках клипа какой-то популярной певицы, в котором он исполнял роль отчаянного мотоциклиста: «Дайте ему чего-нибудь, у него взгляд, как у воробья!» Он ехал на мотоцикле, на заднем сидеье вез певицу в бархатных коротких штанах и в бра, расшитом разноцветными блестками, и она громко пела ему в ухо песню про любовь под фонограмму, долетавшую до них из киносъемочного пикапа, медленно обгонявшего их по правой полосе. Его бывшая жена замахала руками из пикапа. «Это невозможно!» Она была необыкновенно энергичная, его бывшая жена, казалось даже, что самый обмен веществ протекает у нее в организме в сто раз быстрее, чем у всех остальных. Рядом с ней Антон всегда чувствовал себя медленным, как человек, который никак не может разбежаться во сне. Съемку остановили. Не обращая ни малейшего внимания на окружающих, она насыпала кокаин на капот пикапа, свернула трубочку, сунула ему и сказала: «Нюхай, работай». Антон покорно взял трубочку, наклонился, и в этот момент кокаин сдуло с капота внезапным порывом ветра. 

Это было давно. Антон покосился на экран. На экране компьютера ритмично переворачивались символические песочные часы, компьютер старательно обрабатывал своим крошечным железным мозгом два гигабайта информации. Год назад. Быстрее, подумал Антон, надо быстрее, давай быстрее, быстрее, еще быстрее. Воспоминание выдохлось, живые люди исчезли, жена последний раз заехала перед Новым Годом с каким-то высохшим молчаливым наркоманом, на которого она сама понемногу становилась похожа, денег занять и с тех пор больше не появлялась.

Из распахнутой дверцы автомобиля, остановившегося под окнами, послышалась пятнадцатилетней давности мелодия. В двух огромных тополях, росших во дворе, начинали переговариваться птицы. По мокрой крыше шла рыжая кошка. Антон негромко щелкнул языком. Кошка остановилась, повела ушами и посмотрела на него.

Глава 5

— Теперь, когда у нас много денег, — сказала Кореянка Хо, выходя из парикмахерской в гостиничный холл, — нам нужно все как следует спланировать. Пойдем, мороженого поедим?

Марина шла позади. Они с Кореянкой Хо только что покрасились: Марина под снежного барса, Кореянка Хо — во все цвета радуги. Вчера вечером они сняли себе на двоих апартаменты в гостинице «Астория» с видом на Исаакиевскую площадь. Марина моментально заснула в огромной кровати. Кореянка Хо всю ночь нервно переключала многочисленные телевизионные каналы, заказывала в номер гармонически подобранные разноцветные резиновые конфеты, леденцы на палочках строго определенной длины и лимонад, который фосфоресцирует в ультрафиолетовых лучах, и звонила своим друзьям и подружкам во все концы света по мобильному телефону.

Они уселись на веранде итальянского кафе. Марина заказала клубнично-бананово-ромовое барокко с изюмом, вафлями и карамельной подливой для себя и крем-брюле для Канарейки. Кореянке Хо стоило некоторого труда объяснить официанту, что она хочет ванильный пломбир именно с майонезом.

— Прежде всего нам нужны приличные солнечные очки. Мне, по крайней мере. Ты когда рожать собираешься? — спросила Кореянка Хо, когда официант прошел, наконец, через все четыре стадии восприятия: шок, боль, понимание и повторение, — и удалился, умиротворенный.

— Через неделю, — ответила Марина, — приблизительно.

— Где?

— Понятия не имею.

— Поехали в Индию. Родишь Иосифа в чистые струи Ганга. Потом в Гоа, омоешь его в Индийском океане. Кроме того — давай машину купим? Нам срочно нужна машина. Недорогая какая-нибудь, двухместная. Главное, чтобы ездила быстро.

Солнце разделило веранду пополам и белая декоративная изгородь на освещенной половине празднично сверкала на фоне небрежно нарисованного уличного ландшафта. День был яркий, беспечно зажигающий шелестящие ламбрекенами матерчатые полосатые зонтики, сверкающий в окнах, шумящий всеми звуками сразу, как оркестр перед концертом.

— Его там священная корова забодает. — помотала головой Марина. — Или священная обезъяна украдет. Он там дизиз какой-нибудь подхватит.

— Здесь он два подхватит. Еще нам хорошие чемоданы нужны, — продолжила Кореянка Хо. — Красивые, знаешь, такие металлические, матовые, с ребрами, чтобы грузчики в аэропорту не залезли. Или еще, знаешь бывают такие, тоже металлические, но только такими кружочками полированные, переливающимися.

Канарейка облизала тарелочку и чихнула.

— Нам надо обстановку переменить, — сказала Марина, оглядываясь по сторонам.

— Придется, — сказала Кореянка Хо весело.

Они помолчали.

— Или, — можно деньги в акции вложить, — сказала Кореянка Хо рассудительно. — Через Антона, например. Можно, между прочим, акварель Кандинского купить, мне месяц назад один администратор в клубе предлагал недорого. Знаешь, такую с каракулями, из ранних. Можно, — знаешь что? — фотоаппарат хороший купить и сделать модные фотографии. Можно, вообще, потом свою фирму открыть. По дизайну. Как ты думаешь? Иосиф ее унаследует.

Они расплатились и перешли улицу. На противоположной стороне виднелась яркая вывеска туристического агентства. Они остановились около витрины. Лондон, Нью-Йорк, Кипр, Рейкъявик, Каир, Рим, Мехико, Осло, Онтарио, Ориноко. 699, 1099, 99, 899, 899,9, 599,99, — нехитрые рекламные уловки, всегда функционирующие, начертанные крупно, через дефисы, после пунктов назначения. Карта мира, подвешенная на ниточках в середине витрины с игривыми карикатурками поверх материков, компьютерный монитор с бесконечно разворачивающимися экзотическими пейзажами, загорелая девушка в купальнике с большим разноцветным мячом и с увеличительными каплями на коже, вырезанная из картона по контуру. На отдельной пластиковой доске было торжествующе написано красным фломастером: «Грин-карты круглосуточно!!!» Они вошли.

 

В помещении никого не было. Возле стены стоял большой канцелярский стол с проспектами, в углу, на подставке находился телевизор, внутри которого в бирюзовой, пронизанной волнистыми лучами океанической воде, выпуская ртутные пузыри, плавали среди фантастических рыб и кораллов длинноволосые аквалангисты в желтых ластах. На стенах висели однообразные пестрые плакаты. Солнечная пыльная улица с той стороны витрины вдруг начисто утратила материальность и превратилась в мерцающее монохромное кино эпохи Мурнау или Фрица Ланга. Одним из персонажей этого кино был Тема. Марина увидела, как он прошел по той стороне улицы с большой спортивной сумкой на плече и скрылся за углом.

— Темка… — сказала Марина рассеянно.

Она оглянулась на Кореянку Хо. Та, как обычно, не отрываясь смотрела в телевизор.

Зазвонил телефон.

— Что? — спросила Кореянка Хо с неадекватным интересом глядя на то, как рыба, одновременно похожая на лимон и на фигурную скобку, отгрызает крошечным кокетливым ртом кусочек петельчатого коралла.

— Никогда за границей не был, представляешь? — подумав, ответила Марина.

— Ты что, офонарела? — послышался дружелюбный мужской голос из соседней комнаты. Телефон перестал звонить. — Забудь. Ты вела себя отлично. Ничего. Ничего ты не разбила, она сама упала. Бывает. Ничего страшного. Ее так все называют, она давно уже не обижается. Правда. Любому человеку может плохо стать. От переутомления, например. Прямо на стол?!

После некоторой паузы из соседней комнаты вышел молодой человек в темно-синем костюме, в белой рубашке с голубым воротничком и в галстуке цвета воспаленного горла. Он ошарашенно посмотрел на посетительниц.

— Здравствуйте, — сказал он, улыбаясь, — садитесь.

Он сел за стол и показал на кресла по сторонам. Телефон на столе снова зазвонил. Он покосился на Кореянку Хо, на Марину и снял трубку.

— Прошу прощения. Да. Нет, это у меня что-то с телефоном. Телефон разъединился! Правда! Извини, у меня клиенты. Нет. Правда. Нет, честно. Только что. Нет, не потому. Клянусь тебе, я не могу сейчас разговаривать. Двое. Минут через пятнадцать. Честно! Да.

Он положил трубку.

— Слушаю вас.

— Мы хотим уехать, — сказала Кореянка Хо.

— Совсем? — спросил молодой человек деловито. На лацкане его пиджака была прикреплена табличка с надписью «Михаил». — Куда? В Америку? В Канаду? Мы делаем постоянное место жительства в течение одного, максимум двух дней, регистрацию, визу, естественно, любую, право на работу, прописку, гражданство, открываем банковские счета, оффшорные предприятия, помогаем деньги перевести, грин-карты оформляем. — Он вытащил несколько брошюр из пачки и достал из ящика несколько формуляров. — Может, во Францию хотите? В Канны, на фестиваль? В Италию на Пасху? На карнавал можно в Рио-де-Жанейро, — закончил он, понизив под конец голос, как будто неожиданно что-то неприличное предложил.

Он поочередно, с удовольствием, словно картежник козыри, выкладывал на стол подробные пейзажи с отчетливыми куполами и башнями на фоне одинакового рекламного неба.

— В Индию, — сказала Кореянка Хо на всякий случай.

— Насовсем? — удивился молодой человек.

— Месяца на три.

Молодой человек присмотрелся к ней повнимательнее.

— Есть отличная путевка в Тибет. Настоящий даосский монастырь, абсолютно без удобств, три недели, полное просветление. Аудиенция у далай-ламы входит в стоимость, поездки на яках по Гималаям, гашиш, между прочим, дешевле семечек. Всего четыреста долларов на человека.

— Так дешево? — поразилась Кореянка Хо.

— Авиабилет отдельно. Туда и обратно еще пятьсот, — сказал Михаил неохотно, — Хотите кофе?

Он нажал кнопку. Кофеварка заурчала. Молодой человек снова улыбнулся, потом спохватился, торопливо огляделся по сторонам, отыскал просторный стеклянный сосуд с остатками кофе на дне и проворно подставил его под хромированную трубочку, на конце которой быстро набухали одна за другой черные кофейные капли.

— Нет, спасибо, — вежливо сказала Марина. — А грин-карта, например, у вас сколько стоит?

— Двенадцать тысяч, — строго сказал молодой человек.

— Почему так дорого, Михаил? — спросила Кореянка Хо.

— Десять тысяч фиктивный брак, — сказал молодой человек рассудительно, — и две тысячи хлопоты.

— А что для этого нужно? — спросила Марина.

— Четыре фотографии, — ответил молодой человек. Телефон снова зазвонил. Он страдальчески возвел глаза к потолку и взял трубку.

— Да. Нет еще. Нет, не скоро. А? Как? Я нормально разговариваю. А как я должен? Нет. Нет, — он затравленно посмотрел на девушек. — Хорошо, я скажу: это никак не повлияло на наши отношения. Никак, абсолютно. Нет, наоборот! Это не значит это! Я тебе потом объясню! Потом! — он положил трубку, помолчал, слегка стукнул кулаками по краю стола и встряхнул головой, — две анкеты заполнить и деньги, само собой.

— Нам надо подумать, — сказала Марина.

— Возьмите наши рекламные материалы, — сказал молодой человек утомленно и пододвинул к ним аккуратные брошюрки с небоскребами, колизеями и елисейскими полями на обложках, — почитайте. Если что — приходите. Мы, кстати, еще антенны спутниковые устанавливаем. Не надо? Вы точно кофе не хотите?

— Я знаю здесь один отличный фотоавтомат поблизости, — сказала Кореянка Хо, озираясь на улице и щурясь от неожиданно яркого августовского солнца, — он иногда чужие фотографии выдает. У тебя что? — спросила она, увидев, что Марина собирается перезарядить свой дискман.

— Мегамикс. А у тебя?

Кореянка Хо открыла свой.

— Трансрапид. Давай поменяемся?

Они перезарядили свои акустические насосики.

На углу, за забором, заклеенным листовками, плакатами и объявлениями, бригада штукатуров заканчивала стену церкви. Женщины в бесформенных, произвесткованных штанах и робах, похожих на скафандры, разравнивали своими деревянными дощечками большое серое пятно, похожее на раздавленного слона. Одна из них сидела на коричневом подоконнике большого овального окна и пила кефир из картонной коробочки. К ним на третий этаж, крепко держась за железные перекладины, осторожно и решительно поднимался худощавый священник. Новенькая, сияющая свежим деревом овальная оконная рама со множеством перемычек стояла у стены, подпираемая мощной арматурой тени, и рядом, прислоненные к выщербленному известняку фундамента, хором выстроились заранее вырезанные по размеру стекла, вполголоса отражавшие облака. Одинокая липа подобно гигантской улитке обволакивала морщинистой корой остатки железной решетки. На соседнем доме висела почерневшая чугунная доска с надписью: «Особняк купца Фашистова. Памятник архитектуры XIX века». Марина и Кореянка Хо миновали забор и остановились около почты.

— Ты письма писала когда-нибудь? — спросила Кореянка Хо.

— Бабушке в Архангельск, когда маленькая была, — ответила Марина. — «Милая бабушка. Я вчера была в зоопарке, а сегодня у меня тимпература». А что?

— Давай письмо напишем? — предложила Кореянка Хо. — У тебя почерк хороший?

Они зашли на почту. Возле застекленного прилавка стояли в очереди две пожилые женщины и взъерошенный мужчина в джинсах и клетчатой рубашке. В углу, возле фанерных телефонных кабин на стуле сидела девочка и молчаливо давила на кнопки молчаливого тетриса. Возле прилавка стоял на столе старый серый ксерокс-аппарат, над ним скотчем была прикреплена к стене большая горделивая надпись: «Ксерокс — 4 т. р.» и еще одна, поменьше, написанная авторучкой на листке: «Ксеркс не работает». Над словом «ксеркс» была приписана другой авторучкой крошечная кривая буковка «о». В помещении вкусно пахло сургучом и бумагой.

Марина и Кореянка Хо сели за стол. Кореянка Хо деловито отодвинула в сторону разбросанные на столе полузаполненные и зачириканные бланки. Марина достала авторучку из рюкзака. Кореянка Хо протянула руку и стянула с прилавка оставленный кем-то листок бумаги.

— Кому? — спросила Марина.

— Сейчас, — сказала Кореянка Хо. Она повертела головой. — Вот, — она ткнула пальцем в предвыборный плакат, забытый на доске объявлений, — кому. Президенту. Пиши: «Дорогой президент» — с большой буквы. Восклицательный знак.

— «Мы очень вас любим», — сказала Марина. — «Особенно после путча, когда вас по телевизору показывали, как вы стоите на трибуне, блондин на фоне голубого неба».

— Блондин? — настороженно спросила Кореянка Хо.

— Блондин, — сказала Марина, — смотри, дальше: «С тех пор прошло много лет, но вы по-прежнему остаетесь для нас секс-символом новой России.»

— Отлично, — сказала Кореянка Хо. — Какой у тебя все-таки почерк классный. Только слово «путча» с буквой «т» пишется: пут-ча. Путча.

— Ты уверена? — высокомерно спросила Марина.

— Да. Пиши: «Мы видим, как вам трудно приходится и очень хотим вам помочь. Мы умеем вызывать духов с того света, разных великих людей, в том числе крупных политических деятелей или ученых, например, Ленина, Кеннеди или кардинала Ришелье.»

— «Еще мы умеем будущее предсказывать», — продолжила Марина.

— «Только не выигрышные номера в лото», — сказала Кореянка Хо. — «Мы клятву давали Высшему Существу никогда не использовать наши способности в корыстных целях.»

— «Если вам понадобится наша помощь», — продолжила Марина. — «Позвоните к нам на мобильный. Еще мы умеем порчу насылать и лечить неизлечимые болезни.»

— Постскириптум, — сказала Кореянка Хо, — письма без постскриптума не бывает. Пэ латинское, точка, эс латинское, точка. «Нас зовут Лиза и Валя, нам по двадцать два года и мы похожи на Софию Марсо и Ванессу Мэй».

— Я на что угодно могу поспорить, что он не знает, кто такая Ванесса Мэй, — возразила Марина.

— Спросит, — ответила Кореянка Хо, критически перечитывая письмо. — У него референтов три тысячи человек.

— Знаю я этих референтов, — сказала Марина. — Они Игоря Северянина от Аркадия Северного не отличают. У меня был один в Москве референт знакомый. Он думал, что Мейерхольд — это еврейская холдинговая компания.

«То есть очень красивые», — дописала она в конце постскриптума на свой страх и риск.

— Зато у них кокаин всегда первый сорт, — парировала Кореянка Хо. Она купила конверт с цветочками и отправила письмо. — Ну вот. Дело сделано, — констатировала она удовлетворенно. — Пошли.

Они снова вышли на улицу. У края тротуара вместо мостовой начиналась ничем не огороженная глубокая яма, на дне которой, среди черных труб копошились грязные рабочие в блестящих пластмассовых касках. Наверху, около уходящей вниз деревянной лестницы, стояли трое мужчин в костюмах и держали на весу похрустывающий от ветра лист бумаги с чертежами. Ветер поднял пыль с тротуара и, крутя, понес ее через улицу в подворотню. Канарейка заглянула в яму и зажмурилась.

Завернул за угол и скрылся, подумала Марина. Со спортивной сумкой на плече. Наверное, у Антона взял. Что, интересно, он таскает в этой спортивной сумке? Может быть, он домой заезжал и вещи свои забрал? — с неожиданным ужасом подумала она. — Ключ у него второй остался. Может быть, я его в последний раз в жизни видела?

От этой мысли ей стало нехорошо. Буквально. Она едва успела отвернуться, чтобы ее не стошнило прямо на головы рабочих внизу. Кореянка Хо схватила ее за плечи. 

— Маринка, что случилось? Мороженого объелась?

Поводок упал на тротуар. Ничего страшного, подумала Марина. Беременную тошнит, обычное дело. Она достала бумажные салфетки и вытерла рот.

— Принеси мне попить чего-нибудь, — сказала она. У нее отчаянно кружилась голова. Я так умру, испугалась Марина, если он ко мне не вернется. Она отошла в сторону, неуклюже перешагнула через высаженные вдоль тротуара, обрезанные на уровне колена кустики роз, и села на парапет чугунной ограды. Просто возьму и умру, и все.

— Сейчас, — Кореянка Хо протянула ей поводок. — Возьми, а то Канарейка убежит.

Марина взяла поводок. Канарейка отыскала проем среди роз, подошла и, задрав голову, смотрела вверх, на хозяйку. От хозяйки пахло теплой слабостью, неинтересной, приторной уже беременностью и головокружительно едким, как все фальшивые запахи, французским дезодорантом. Только что, в противной комнате с чистым, правда, кафельным полом Марина источала деликатный съедобный аромат. Они во что-то играли там наверху с Антихозяйкой, в какие-то свои микроскопические игры, без крови на этот раз, без железных заводских запахов бесцеремонно громкого грома и без неожиданной падали. Из ямы на улице изысканно пахло гнилью. Из хозяйки сразу полился уксусный страх. Люди ничего не понимают в гнили, — подумала собачка, — боятся. «Гнилое не едят», — попыталась объяснить хозяйке Канарейка, чувствуя, как в застоявшемся запахе отчаяния все более и более отчетливо проступает свежий минеральный запах слез, — «гнилое читают». Она помолчала, потом снова негромко тявкнула и лизнула Марине лодыжку.

Кореянка Хо вернулась с откупоренной бутылкой «Кока-Колы». Марина прополоскала рот, выпила несколько глотков ледяной содовой и почувствовала, как у нее заскрипели зубы от углекислого газа.

— Ну как? — настороженно спросила Кореянка Хо. — Ты до угла дойдешь? Я машину сейчас поймаю, домой поедем. Или, хочешь, в садике посидим, на скамейке?

— Как ты думаешь, — спросила Марина, приходя в себя, — он вернется ко мне или нет?

Кореянка Хо вытаращила глаза.

— Ах, вот оно что, — сказала она разочарованно и отобрала бутылку. — Слушай, это нечестно. Ты мне сама говорила, что любовь только у гомосексуалистов бывает, а сама?!

Марина плюнула на траву, поймала критический взгляд проходившей мимо старушки с большой хозяйственной сумкой на колесиках и поморщилась.

— Тьфу, — сказала она, — какая разница. Как ты думаешь? — повторила она невесело. — Может мне еще раз попробовать с ним поговорить?

— Зачем? — спросила Кореянка Хо.

— Я не знаю, — сказала Марина

Я ваккуумная упаковка, подумала она, пенопластовая плошка с чем-то вроде индюшачьей ноги внутри, плотно обтянутая морщинистым полиэтиленом.

— Может нормальный человек влюбиться в мороженую котлету в супермаркете? — она ясно представила себе черное, твердое, как молоток, мясо, облепленное заиндевевшим пластиком. — Или в пачку молотого кофе? — спросила она у Кореянки Хо, приходя в себя понемногу.

— Теоретически да, — ответила та, не задумываясь, — если только у них ваккуум в упаковке не нарушился или срок годности не кончился. Что ты несешь? — спохватилась Кореянка Хо. — О чем ты думаешь, вообще?

— Я? — переспросила Марина, — о нем.

— Ты хочешь сказать, что он тебя не любит?

— Он поэт, — сказала Марина, — а я детородное устройство.

Неожиданно она совсем успокоилась. Я — детородное устройство, — повторила она про себя. Щелк, щелк, клик-клик, хлоп-хлоп. Я думала, я помесь Симоны де Бовуар и Линды Евангелисты, а на самом деле я просто курица, груша, плодовое дерево, инкубатор. Серийная модель.

Она почувствовала некоторое умиротворение. Она представила себя внутри себя, в монастыре собственного тела, в черном платье с большой белой шапкой на голове. Она сидит на стуле и смотрит в стену своего живота, а над головой у нее — плоский гризайль, как на репродукциях ренессансных художников, раковина и яйцо на ниточке, яйцо Иосиф. Мир совершенен, — подумала она, — если только дать себе труд подлаживаться под него немножко.

— Скажи еще, что ты ребенка больше не хочешь, — презрительно сказала Кореянка Хо, глядя на несчастное Маринино лицо. — Иосифа-беби. Вот просто скажи, вслух. Посмотрим, как это у тебя получится.

— Хочу, — устало сказала Марина, прислушиваясь к себе. — Но не так, как раньше хочу. Раньше я его хотела просто, самого по себе, а теперь принципиально хочу, как доказательство. Теперь мне его нужно хотеть. Потому что я, — тупо повторила она, — детородная машина.

— Ты с ума сошла, — констатировала Кореянка Хо. — Знаешь чем сумасшедших лечат?

— Лекарствами, — сказала Марина. — Если ты вмазаться предлагаешь, то я и так себя чувствую как летающая тарелка.

Она отобрала у Кореянки Хо бутылку с остатками «Кока-Колы».

— Электрошоком, — заботливо поправила ее Кореянка Хо, — во всем мире их электрошоком лечат. Тысяча вольт в голову. Бах!

Она прижала ладони к вискам и сделала страшное лицо.

— Поехали, я знаю, что тебе нужно.

— Понимаешь, — сказала Марина в такси, — он ведь сам не знает, чего он хочет.

— Я знаю, — строго сказала Кореянка Хо.

— У него ведь нет внутри такого процессора, который правильно данные обрабатывает, — мечтательно говорила Марина. — У него внутри атомы, космос и броуновское движение. Ему хороший балласт нужен, как на воздушном шаре. Я хороший балласт. Мне еще раз надо с ним попробовать поговорить.

— Ты сошла с ума, — повторила Кореянка Хо, — причем совершенно неожиданно. Понимаешь ты это, или нет? Представь себе, что ты его никогда больше в жизни вообще не увидишь. Вот представь себе, попытайся. Ни-ког-да, — она магнетически повела руками у Марины над головой. — Что он в камень превратился, вот в кирпич, например, — сказала она, указывая на кучу заросших травой кирпичей возле недостроенной трансформаторной будки. — Представь себе: ты идешь по улице. На мостовой кирпич лежит, — Кореянка Хо согнула пальцы убедительными квадратными скобками. — Ты мимо проходишь, как всегда, а это Тема-кирпич. Курицу можно запросто полюбить в морозилке, или томатного сока упаковку, а вот кирпич? — Она задумчиво заглянула в прямоугольное пространство между ладонями.

— Кстати о превращениях, — сказала Марина. Они поднимались по просторной лестнице с белыми цветочками натрафареченными на зеленых стенах, — мне сегодня приснилось, что мы с Темкой сидим в ресторане. Подходит официант, обычный официант в черном костюме, как все они, с блокнотом и с полотенцем, и спрашивает, в кого бы мы после смерти хотели превратиться. Я спрашиваю: а в кого можно? Он говорит: посмотрите в меню, но я бы вам порекомендовал, говорит, в «Лунную сонату». Красивая говорит, часто исполняют, почти всегда с успехом и практически во всех точках земного шара. И тут я смотрю, — а Темка уже за соседним столом сидит с какой-то незнакомой девицей в оранжевых колготках. И мне так плохо становится.

Они остановились перед дверью коммунальной квартиры с гроздью звонков на косяке. Кореянка Хо почитала таблички около звонков и нажала первый попавшийся.

— Приготовься, — сказала Кореянка Хо. — Харин Владимир, частный предприниматель.

— Какой Харин? — спросила Марина. — У которого Ниссан без кондиционера? Ты передумала его бросать?

— Или я перепутала? — нахмурилась Кореянка Хо. Она вытащила визитную карточку, сверила с полузакрашенным эмалированным номером на двери. — Нет, все правильно: Чехова 15, квартира семь.

Увидев карточку, Марина сразу повернулась и нажала на кнопку лифта. Двери лифта тут же разъехались в стороны.

— Послушай, — торопливо сказала Кореянка Хо, — тебе просто необходимо сейчас немного адреналина. Адреналин микробов убивает.

— Каких микробов? — недовольно спросила Марина в лифте. — Какой адреналин? Что ты, — она рассерженно вернула фразу владелице, — несешь?!

— Вот таких микробов, — неожиданно резко ответила Кореянка Хо, разводя марининым жестом ладони в стороны на полметра. — Вирусов. Мы просто посмотрим на него, — неожиданно извиняющимся тоном продолжила она, — попрощаемся и уйдем. Неужели тебе не хочется его хотя бы потрогать? 

Лифт остановился и двери его пригласительно открылись в просторный холл, освещенный яркими квадратами солнца из-за дверей.

— Я знаю, — сказала Марина, не выходя из лифта, — преступника всегда тянет на место преступления. Но ведь его совершить надо, хотя бы для начала.

— Нет проблем, — весело ответила Кореянка Хо, нажимая на кнопку четвертого этажа. — Представляешь себе: ты подходишь к нему, разговариваешь, — вот так рядом, как мы с тобой, — и он ничего не знает. Анекдот тебе рассказывает, например, про то, как мужик приходит к врачу. А у тебя пистолет в кармане.

— У тебя что, пистолет в кармане? — ошарашенно спросила Марина. Широко раскрытыми глазами она внимательно оглядела Кореянку Хо с головы до ног.

— Страшно? — ехидно спросила Кореянка Хо.

Они вышли на лестничную площадку. Кореянка Хо снова позвонила в дверь.

— Пистолет в скобках, — пояснила она снисходительно.

— Его нет, — сказала Марина. Она с удовольствием почувствовала, как легкий сладкий озноб вытесняет из нее романтические переживания.

Кореянка Хо пригляделась к дверям.

— Там вообще никого нет, — сказала она, нажимая все кнопки поочередно. Пара звонков отозвалась в глубине квартиры. Она подождала и потянула дверь на себя. За дверью что-то негромко звякнуло.

Дверь открылась.

За дверью была кромешная темнота.

Ни секунды не задумываясь, Кореянка Хо шагнула в темноту. Марина нерешительно остановилась на пороге. Неяркий свет с лестницы освещал кусок пыльного паркета у нее под ногами. Она попыталась вглядеться в темноту.

Неожиданно включился свет. Кореянка Хо стояла в углу просторной коммунальной прихожей и озиралась. Под потолком прихожей висела на тощем витом проводе одинокая электрическая лампочка. Стены были оклеены обоями вишневого цвета с полустертыми золотистыми завитушками. На стене слева выделялся большой квадратный след от вешалки. За спиной Кореянки Хо темнел вход в коридор. На полу прихожей валялись листки бумаги, сломанная вилка, две пустые картонные коробки и две бутылки из-под пива. Марина вошла и закрыла за собой дверь.

Кореянка Хо заглянула в коридор. Короткий отрезок коридора упирался в закрытую, покрашенную эмалевой краской дверь, смутно белевшую в полумраке, и коридор поворачивал дальше, налево. Возле стенки стояла тумбочка, покрытая растрепанной соломенной подстилкой. На подстилке стоял старый черный телефон. К стене над тумбочкой тремя кнопками был приколот плакат «Аэрофлота», весь исписанный по низу адресами и номерами и изрисованный замысловатыми узорами. Рядом с телефоном лежала телефонная книга за 1988 год с чернильным пятном на обложке.

Кореянка Хо заглянула за угол. Свет из открытых дверей стоял в длинном коридоре неподвижно, как на дне пруда.

Прямо напротив входа в прихожей была высокая белая дверь. Марина открыла дверь и вошла в большую комнату с двумя выходящими во двор окнами. В углу комнаты стояла старая железная кровать без матраса. На подоконнике стопкой были сложены книги и рядом с ними на газете стоял алюминиевый чайник. Под окном, возле серо-зеленой облупленной батареи парового отопления, в двух картонных коробках лежали школьные тетради. Рядом с коробками валялись несколько черно-белых фотографий с видами черноморского пляжа. В углу стоял детский письменный стол с зарубками на кромке столешницы. На столе лежали старые чулки, кривые гвозди, пара сломанных цветных карандашей и несколько выдохшихся давно фломастеров. Послышался шорох. Марина оглянулась. Канарейка что-то беспокойно обнюхивала в углу.

Марина выдвинула ящик стола. В ящике лежали еще несколько фотографий и толстая тетрадь в коричневой клеенчатой обложке. Марина заглянула в тетрадь. На клетчатых сиреневых страницах были наклеены всевозможные вырезки из журналов и газет, портреты, кулинарные рецепты, памятные даты, полезные советы. Некоторые строчки были подчеркнуты по линейке красным карандашом, один или два портрета зачириканы шариковой ручкой. «Ни словом, ни единой долькой Не отступаться от лица, Но быть живым, живым и только, Живым и только — до конца. Б. Л. Пастернак» — прочитала Марина старательно обведенное трехцветной карандашной рамочкой четверостишие, вырезанное из календаря. На следующей странице она наткнулась на стихотворение Асадова. Она заглянула в конец. «Все счастливые семьи счастливы одинаково; все несчастливые семьи несчастливы по-своему». Рецепт вареников. Фотография Мела Гибсона. Фотография Алены Апиной.

Двустворчатая дверь в боковой стене была настежь распахнута. Марина прошла в соседнюю комнату. На полках, привинченных к стене она нашла несколько старых пластинок, на полу валялись пожелтевшие трубы чертежей, осколки стекла, эмалированная кружка и карандашная точилка с отломанной ручкой. К обоям был приклеен плакат «Роллинг Стоунз» и на лбу у прославленного солиста было нарисовано (или написано) что-то, что впоследствии было тщательно зачирикано черной шариковой ручкой. Марина задумчиво надула огромный пузырь жевательной резинки и вышла в коридор.

В конце коридора, в открытой двери ванной стояла Кореянка Хо и целилась в Марину из прозрачного водяного пистолета. Зеленоватый плексиглас пистолета как бы светился у нее в руке фантастическим неярким светом. За ее спиной, над покосившейся раковиной виднелось большое пятнистое зеркало в крашеной деревянной раме. Марина заметила в зеркале свое отражение.

— Хлоп! — сказал незнакомый мужской голос.

Пузырь жевачки у Марины во рту громко лопнул. Из ниппеля на конце пистолетного ствола ей на плечо прыснула тонкая струйка воды. Кореянка Хо вздрогнула и слегка пригнулась. Канарейка понюхала упавшие на пол капли.

Марина осторожно выглянула из-за угла на кухню. В дальнем конце кухни, возле выхода на черную лестницу за столом сидели Харин и два его телохранителя. Харин держал в руке какие-то бумаги и улыбался. Неожиданно Кореянка Хо хрипло засмеялась. 

— Посмотри на себя, Маринка.

Марина заглянула в зеркало. Пол-лица у нее было залеплено жевательной резинкой. Она аккуратно сняла розовую пленку с лица, скомкала и сунула в рот.

— У меня железные нервы, — сказала Кореянка Хо, выпрямляясь, — ты знаешь. Но тут даже я испугалась. Вы кто? — спросила она, входя в кухню, — бомжи?

Харин тоже засмеялся. Он посмотрел на часы.

— Вы что тут делаете, двоечницы?

— Мы здесь жили раньше, — сказала Кореянка Хо, — когда отличницами были. А вы что тут делаете? — она пригляделась. — Водопровод ремонтируете?

— Ладно, — сказал Харин серьезно, — кончай звонить.

— В каком смысле? — спросила Кореянка Хо настороженно. — Я думала, вы слесарь, — простодушно объяснила она, — из жилконторы.

— Небось искали, где вмазаться, — предположил Харин.

— Вмазаться? — поморщившись, переспросила Кореянка Хо. Она обернулась к Марине. — По-моему, это не слесарь, — сказала она с подозрительным выражением лица, — Как ты считаешь? Вмазаться, — повторила она, брезгливо передернув плечами.

— По-моему, это наркоманы, — нерешительно предположила Марина. — Наркоманы, между прочим, — сказала она, приглядываясь к Харину, — очень опасны бывают. — Она потянула Кореянку Хо за футболку. — Пошли отсюда.

— Мы печники, — сказал Харин без улыбки. Он внимательно смотрел из темноты на Марину. — Вы на собачьи бои ходили когда-нибудь?

Марина посмотрела на Канарейку. Канарейка обнюхивала ботинки Харина.

— Нет, — ответила Кореянка Хо.

— Хотите посмотреть?

— А вы уверены, что нам понравится? — спросила Марина, беря Канарейку на руки.

— Многим нравится, — пожал Харин плечами, вставая.

— Он не идиот, — крикнула Кореянка Хо из ванной, когда они поднялись на минуту домой, чтобы оставить Канарейку и переодеться, — не животное, не придурок лагерный.

— Не частный предприниматель, — сказала Марина, — по крайней мере, не только.

— Совсем не такой, как на фотографии. Я думала, он строитель.

Они посмотрели друг на друга. Марина отвернулась к зеркалу и вставила в ноздрю еще одно серебряное колечко. 

— Он бандит, — сказала она небрежно,— обыкновенный. Ты действительно хочешь на эти собачьи бои?

Она кинула в рюкзак еще несколько дисков.

— Он кекс. — подытожила Кореянка Хо, завязывая шнурки. — А что? Я их никогда в жизни не видела.

Они приехали, когда уже окончательно стемнело. Лимузин остановился на просторной заасфальтированной стоянке, среди производственных безоконных построек, из-за которых виднелись туманные черные пятна низкорослых тополей. Вдалеке, над входом в один из складов, висела желтая бабочка света, приколотая над железными дверями бриллиантовой булавкой ночного фонаря.

Посередине просторного пакгауза, на утоптанном земляном полу была устроена невысокая деревянная загородка, огораживающая квадрат размером приблизительно три на три метра. Загородка была плотно окружена толпой мужчин. Из толпы доносились возбужденные крики, ругань, смех. В середине квадрата неистово грызлись две южнорусские овчарки. У одной из них была разорвана щека и кровь ветвистыми струйками стекала по плечу и по передней ноге. У другой на боку виднелись три красные параллельные царапины. На возвышении, за небольшим канцелярским столом сидел пожилой мужчина в нарукавниках. На столе стояли две коробки, оклеенные зеленой бумагой. Высоко под потолком висели плоские складские лампы.

Марина и Кореянка Хо стояли в стороне, на куче мешков. По помещению ходили люди, некоторые подходили к небольшой стойке, на скорую руку установленной у стены, за которой толстый небритый татарин со шрамом, наискосок пересекавшим лицо, торговал пивом, водкой и сигаретами. Бритый наголо парень с заплывшими глазами, в кожаной куртке и с массивными золотыми перстнями на пальцах подошел к Марине.

— Девчонки, пива хотите? — спросил он простуженным, заранее равнодушным голосом.

— Нет, спасибо, — вежливо ответила Марина.

— А что так? — нахмурился парень.

— Отойди, — лениво вмешался телохранитель.

— Ты кому это сказал, бык?

Парень, как бы нехотя, ткнул себя пальцем в грудь, оборачиваясь к телохранителю.

— Мне?!

К ним подошел удовлетворенно улыбающийся Харин. В руке он держал пачку денег.

— Ну как, нравится? — спросил он, не обращая внимания на бритого парня. — Я выиграл. Хотите, научу на кого ставить нужно?

В этот момент из толпы послышались громкие гортанные крики на непонятном языке. Все обернулись в сторону загородки. Толпа расступилась. Два человека в спортивных костюмах и меховых шапках вывели из толпы мужчину с порезаннвым лицом. Другой мужчина кричал что-то ему вслед, держа в руке нож.

— А вы на балет ходили когда-нибудь? — спросила Марина.

Она оглядывалась по сторонам, стараясь отыскать бритого парня, который во время этой короткой суматохи куда-то бесследно исчез.

— Нет, — сказал Харин растерянно. Он сложил пачку пополам и сунул ее в карман брюк, — я бы с удовольствием сходил, честное слово. Не с кем.

Кореянка Хо слегка толкнула Марину локтем и показала глазами вниз. Бритый парень, упираясь ладонями в землю, нетвердо стоял на коленях около мешков, прямо у нее под ногами и озадаченно тряс головой.

Носком начищенного ботинка, жестом родителя, подталкивающего ребенку мячик, телохранитель аккуратно стукнул парня по руке и парень, проехавшись лицом по мешковине, окончательно упал на пол.

— А одному как-то неудобно, — виновато закончил Харин.

 

Секунду спустя, — потому что полтора часа, которые понадобились им, чтобы, перекусив по дороге в японском ресторане, доехать до оперного театра, купить билеты и выпить по бокалу шампанского в буфете перед началом «Жизели», это тоже была секунда, только большая, планетарная, — они уже сидели в креслах первого ряда мариинского партера. Марина плохо разбиралась и давно не была в балете и стук шагов по паркету сцены поначалу раздражал ее, однако необыкновенный свет, пудривший лица и плечи танцоров тончайшей матовой пылью, прозрачный многослойный пейзаж с небом, золотящимся позади неподвижных искусственных деревьев, изящество, с которым танцовщица смиренно склонялась перед принцем, оркестровая симфоническая повелительность, — все это быстро заворожило ее, почти как собачья грызня два часа тому назад, с той только разницей, что грубое и жестокое зрелище захватывало мгновенно и почти сразу же вызывало отвращение, тогда как танец, музыка, театр привлекали ее постепенно, как бы нехотя, как притягивает профана таинственный церковный обряд, с тем, чтобы поглотить впоследствии полностью, — и уже через пятнадцать минут после начала она, вместе с Кореянкой Хо, безвозвратно сбежавшей в раннем детстве из пятого класса Вагановского училища и побывавшей однажды на этой сцене в качестве девочки в толпе в «Чио-Чио-сан», наблюдала, не отрываясь, необъяснимо красноречивую трагедию танца. Харин тоже глядел на сцену во все глаза, поверяя иногда программкой житейский смысл всей этой красивой и загадочной суеты.

Как будто в ответ на осторожно-требовательное оркестровое вступление телефон в кармане у Харина внезапно и отчетливо прочирикал два раза начало соль-минорной симфонии Моцарта. Марина неподвижно застыла в кресле, Кореянка Хо едва сдержалась, чтобы не рассмеяться. Харин вытащил трубку из кармана и нажал на кнопку.

— Да убей ты его на хер, — сказал он после паузы негромко и внятно, — и его и всю эту кодлу еврейскую вместе с ним. Пока они сами яйца тебе не откусили. Я? — удивленно переспросил он и слегка пожал плечами. — Я ничего против не имею. Все, будь, я занят.

Он выключил телефон, спрятал его в карман и снова, как ни в чем не бывало, уставился на сцену. Подошедшая было билетерша постояла некоторое время в проходе, глядя на него, и вернулась обратно к дверям.

— Я не могу его совсем выключить, — объяснил он позже, в машине. — Если мне кто-то звонит на мобильный, значит им нужно именно сейчас со мной связаться, сию секунду, иначе они бы не стали звонить. Иначе они могли бы мне домой, на обычный телефон позвонить. Мобильный телефон с автоответчиком — это же бред, это же для школьниц, которые друг другу хвастаются, кто из пацанов им сколько назвонил.

— Как вам спектакль понравился? — светским тоном спросила Кореянка Хо, высыпая из пластмассовой коробочки на развернутую программку сушеные псилоцибиновые грибы.

Они ехали по ночному Невскому. В темноте, за дымчатыми стеклами сонно скользили огни витрин и реклам. В машине, в распахнутом зеркальном ящичке бара горел неяркий желтый свет.

— Я раньше тоже танцами занимался, — сказал Харин, — бальными, пока меня из школы не выгнали.

— За что? — спросила Марина.

— Хотите грибов? — спросила Харина Кореянка Хо.

Харин посмотрел на Марину и нерешительно взял из кучки крошечную черную арабскую букву.

— Завуча ножом ударил. А как они действуют? — поинтересовался он.

— Как бюро путешествий. Попробуйте, вам понравится.

Марина и Кореянка Хо синхронно положили в рот по горсточке грибов и запили их коньяком из больших пузатых рюмок.

— Берите больше, — предложила Кореянка Хо, протягивая Харину коробочку. Он высыпал себе на ладонь несколько щепоток из коробочки, подумал, посмотрел на затылки своих телохранителей, видневшиеся за стеклянной перегородкой, покосился на Марину и, как лошадь сахар, подобрал грибы губами с ладони. Он с хрустом пожевал, проглотил и выпил коньяку.

— Вкусно, — сказал он задумчиво.

— Вот скажите, вы какое искусство больше любите, — спросила Кореянка Хо, продолжая светскую беседу и одновременно пряча коробочку в рюкзак, — классическое или современное?

— Классическое, — ответил Харин.

— А я современное, — сказала Кореянка Хо.

В начале ночи, в туалете клуба собралось не меньше семидесяти девушек. Кое-кто из них переодевался, некоторые красились или чистили зубы над рукомойниками, перед просторными, освещенными сверху зеркалами. Некоторые целовались, прислонясь к дверцам кабинок, другие нюхали кокаин, насыпав его на крышки фенов или, закрывшись на минутку вдвоем в кабинке, покупали экстази. Одна девушка плакала, сидя на кафельном поребрике, другая стояла около входной двери и, не отрываясь, смотрела на лампу дневного света. Женщина лет тридцати рядом с Мариной поливала себе голову флюоресцентной розовой краской из распылителя. Проститутка в черном обтягивающем платье с широким золотым ремнем, бесконечно, как заведенная, покупала презервативы, бросая, одну за другой, монеты в автомат.

(Окончание следует)

 

 

Rado Laukar OÜ Solutions