12 июля 2024  21:30 Добро пожаловать к нам на сайт!

Литературно-исторический альманах

Русскоязычная Вселенная выпуск № 21 

от 15 апреля 2023г

Русскоязычная Украина

 

Сергей Соловьев

 

Сергей Михайлович Соловьёв, поэт, прозаик. Родился в 1959 г. в Киеве. Учился на филологическом факультете Черновицкого университета и отделении графики Киевской Академии искусств. Шесть лет реставрировал фрески в украинских церквях. Первая книга издана в 1979 г. В начале 1990-х издавал литературно-художественную газету «Ковчег». С середины 1990-х жил в Германии и России, активно выступал как художник (персональные выставки в Германии, США, Чехии и др.). Автор десяти книг поэзии и поэтической прозы, а также книги «Книга» – презентации приуроченного к рубежу тысячелетий культурологического проекта «Фигура времени». В 2000-е гг. провёл в Москве два сезона литературно-музыкальных вечеров «Речевые ландшафты», выпустил три тома альманаха «Фигуры речи», выступил организатором литературной премии «Читатель».

Материал подготовлен  Алексеем Рацевичем

 

СТИХИ

 

13 октября, 1914 года

 

Старик октябрь, ты стал неузнаваем:

Давно ль я трепетал железных рук твоих?

Но ты пришел, - и веешь кротким раем,

Ты - ласков, нежен, сумрачен и тих.

 

Пусть дни черны, и серебристый иней

Окутал сад и дальние кусты,

Пусть с каждым днем все глуше и пустынней,

Спустилась ночь, дрова трещат в камине...

Старик октябрь, нет, мне не страшен ты.

 

Грози другим, как мне грозил, бывало,

Стуча в окно могильною киркой!

Мой май увял, но сердце не увяло:

В нем ясное блаженство и покой.

 

И призраки, поднявшись из могил,

Ко мне слетаются в молчанье полуночи,

И, кажется, мне прямо смотрят в очи

Все милые, кого я схоронил.

 

Вы мне приносите благословенье,

И озарил загробный ваш привет

Канун и полночь моего рожденья.

Пора за труд: мне двадцать девять лет.

 

 

Андрею Белому

 

Мужайся! Над душою снова

Передрассветный небосклон,

Дивеева заветный сон

И сосны грозные Сарова.

                                        А. Белый

 

Зачем зовешь к покинутым местам,

Где человек постом и тленьем дышит?

Не знаю я: быть может, правда там,

Но правды той душа моя не слышит.

 

Кто не плевал на наш святой алтарь?

Пора признать, мы виноваты оба:

Я выдал сам, неопытный ключарь,

Ключи его пророческого гроба.

 

И вот заветная святыня та

Поругана, кощунственно открыта

Для первого нахального шута,

Для торгаша, алкающего сбыта.

 

Каких орудий против нас с тобой

Не воздвигала темная эпоха?

Глумленье над любимою мечтой

И в алтаре - ломанье скомороха!

 

Беги, кому святыня дорога,

Беги, в ком не иссяк родник духовный:

Давно рукой незримого врага

Отравлен плод смоковницы церковной.

 

Вот отчего, мой дорогой поэт,

Я не могу, былые сны развеяв,

Найти в душе словам твоим ответ,

Когда зовешь в таинственный Дивеев.

 

Она одна, одна - моя любовь,

И к ней одной теперь моя дорога:

Она одна вернуть мне может вновь

Уже давно потерянного Бога.

Аполлон с кифарой

 

Зачем, с душой неутоленной

Весельем Зевсовых пиров,

Я приведен под твой зеленый

Приветно шелестящий кров?

 

Припав лицом к коре холодной,

Целую нежные листы,

И вновь горят любви бесплодной

Несовершенные мечты.

 

Как зелени благоуханье

Мучительно душе моей,

Как сладость твоего дыханья

Струится с лавровых ветвей!

 

Но ствол не затрепещет гибкий

И не зардеет лист. В тиши

Чуть слышен стон твоей улыбкой

Навек отравленной души.

 

Былой тоской, любовью старой

Душа больна. Уныл, суров,

Один, с печальною кифарой,

Брожу, тоскуя, средь лесов.

Бедный язычества сын!..

 

Бедный язычества сын!

Утро. Пылает заря.

Спят все. Не спишь ты один,

Страстью бессильной горя.

 

Тщетно на ложе любви

В час, когда солнце взойдет,

Девы своей не зови:

Ныне она не придет.

 

Всходит иная заря

С горных, далеких вершин.

Плачешь ты, страстью горя,

Бедный язычества сын.

 

Белого призрака очи лучистые ...

 

Белого призрака очи лучистые

Вновь предо мной.

Грех омывается девственно чистою

Вечной весной.

Очи блестят, как лазурь голубая,

В душу глядят.

Яркой звездой темный путь освещая,

Тихо горят.

 

Ангела светлого ясные очи

Вновь предо мной.

Светят они среди сумрачной ночи

Яркой звездой.

 

 

Было тяжко дышать. Ночь полна была чар...

 

Было тяжко дышать. Ночь полна была чар.

   Вновь лились позабытые слезы.

   А восток уж алел и, как яркий пожар,

   Запылали небесные розы.

  

   Трепетала душа, ожиданья полна,

   И ждала неземного виденья.

   Открывалась пред взорами тайна одна

   В ароматном дыму сновиденья.

  

   И носились в тумане, пред взором моим,

   Новой жизни святые намеки,

   И, сверкая как снег, пролетел серафим

   На все ярче пылавшем востоке.

В готическом соборе

 

Мрак, ложася пеленой тяжелой,

Принял храм в холодные объятья.

В сумраке, на белизне престола

Черное виднеется распятье.

 

Сводов стрельчатых стремятся очертанья

Ввысь, а там, где нависают тени,

В нишах каменных сереют изваянья

Древних пап, склоненных на колени.

 

И над мраком, тусклым и суровым,

Вознеслися окна расписные.

То блестят они пятном пунцовым,

То светлеют, бледно-голубые.

 

Средь листвы, цветущей и зеленой,

Облеченные в одежды алые,

Там пируют у Христова лона

От пути житейского усталые.

 

Но далеки эти упованья,

А внизу проклятий и молений

Полон воздух сумрачного зданья...

 

Полон грозных, страшных откровений.

В нишах каменных сереют изваянья

Древних пап, склоненных на колени.

Венера и Анхиз

 

Охотник задержал нетерпеливый бег,

Внезапно позабыв о луке и олене.

Суля усталому пленительный ночлег,

Богиня ждет его на ложе томной лени.

 

Под поцелуями горят ее колени,

Как роза, нежные и белые, как снег.

Струится с пояса источник   вожделений,

Лобзаний золотых и потаенных нег.

 

Свивая с круглых плеч пурпуровую ризу,

Киприда падает в объятия Анхизу,

Ее обвившему, как цепкая лоза.

 

И, плача от любви, с безумными мольбами,

Он жмет ее уста горящими губами,

Ее дыханье пьет и смотрит ей в глаза.

 

Весенний ливень, ливень ранний ...

 

Весенний ливень, ливень ранний

Над парком шумно пролился,

И воздух стал благоуханней,

И освеженней древеса.

 

Какая нега в ветке каждой!

Как все до малого стебля,

О, как одной любовной жаждой

Трепещут люди и земля.

 

Как дев, горящих, но несмелых,

Сжимают юноши сильней

На влажном мху, между дебелых

Дождем намоченных корней.

 

Готов я верить в самом деле,

Вдыхая влагу и апрель,

Что первый раз меж трав и елей

Я вывелся, как этот шмель.

 

В лучах со скудною травою

Брожу, болтаю сам с собой,

Топча желтеющую хвою,

Целуя воздух голубой.

 

Но тень длинней, в саду свежее,

Сквозь ели розовеет луч,

И, потупляясь и краснея,

Ты мне дверной вручаешь ключ.

Весь день я просидел прилежно...

 

Весь день я просидел прилежно,

И остается десять строк.

Страницей Тацита небрежно

Играет легкий ветерок.

 

Окрестности Пасхальным звоном

Наполнены... Кой-где трава

Желтеет нежно. Над балконом

Безоблачная синева.

 

Но леса бледные верхушки

Порозовели. Недалек

Конец трудов, и на опушке

Твой розовый мелькнул платок.

 

 

Вечер

 

Спускался вечер над землею.

Лягушки квакали в пруде.

Туман сгустился над водою,

И стало сыро на воде.

 

А в чаще леса заливался

Веселых птиц воздушный рой.

В заре вечерней лес купался

Над утихавшею землей.

 

Тонули лужи в красном блеске.

Цветы заснули на стеблях.

Пруд замер в тихом, робком плеске

В последних солнечных лучах.

 

 

Вечер догорающий...

 

Вечер догорающий.

Звон колоколов.

Свет неугасающий.

Мир забытых снов.

 

Отраженье вечности.

Чистая роса.

Призрак бесконечности.

Вера в небеса.

 

Плач души сияющей.

Белые цветы

Душу отрицающей

Нежной красоты.

 

Аромат струящийся

Влажного цветка.

Девочки молящейся

Бледная рука.

 

Отзвучали нежные

Отблески и краски -

В сердце безмятежные

Греющие ласки.

 

 

Город современный

 

Над руинами храмов, над пеплом дворцов, академий,

Как летучая мышь, отенившая крыльями мир,

Ты растешь, торжествуя, глумясь над преданьями всеми,

          Город - вампир!

 

Полный сладких плодов, цветодевственный рог изобилья

Скрыла Гея-Земля. Небо пусто давно, а под ним -

Только визги машин, грохотание автомобиля.

         Только сумрак и дым.

 

Опаляя деревья и вызов бросая лазури,

Просит крови и жертв огнедышащий   зверь - паровоз.

Целый мир обезумел, и рухнуть великой культуре

        В довременный хаос.

 

Пролагая дорогу грядущему князю Хаоса,

Неустанны властители знаний, искусств и труда.

Содрогаются стержни, стремительно кружат колеса,

        Все летит. Но куда?

 

Что за странных сияний, доселе неслыханных звуков,

Диких образов полон себе предоставленный мир?

Где же песни, молитвы? Ты создан из визгов и стуков,

        Город - вампир!

 

Горе, горе живым! Горе юности, силе, здоровью!

Раскаленная челюсть, дыхание огненных губ

Прикоснулось к народу: трепещущей плотью и кровью

        Упивается труп.

 

Небеса безответны, и людям состраждет природа.

И детей, как бывало, земные сосцы не поят.

Кто-то хитрый и тайный пускает по жилам народа

        Разлагающий яд.

 

Город, город проклятый! во скольких, во скольких вагонах

Ежедневно везут безответно покорных судьбе

И быков, и свиней, и младенцев, и дев, обреченных

        На закланье тебе.

 

Сколько жизней прекрасных стихия твоя растоптала.

Сколько лиц отцвело, сколько сильных угасло умов,

Затерявшись средь банков, контор - алтарей капитала -

        И публичных домов.

 

Расцветет ли любовь, где под грохот железных орудий

Изнуренные девушки в темный влачатся вертеп

Отдавать упыриным лобзаньям бесплодные груди

        За каморку и хлеб!

 

Где и ночи, и дни, побледневший и весь исхудалый,

Надрывается мальчик средь вечно гудящих машин

И, родных вспоминая, на зорьке, холодной и алой,

        Тихо плачет один.

 

Город, город проклятый! где место для каждого дома

Чистой кровью народа и потом его залито!

Вавилон наших дней, преступленья Гоморры, Содома

        Пред твоими - ничто.

 

Торжествуй, торжествуй надо всем, что великого было

И справляй свой кощунственный братоубийственный пир!

Час грядет: ты услышишь дыхание Иммануила,

        Город - вампир!

 

 

Горячих слез, весною воскрешенных...

 

(Посвящается А. А. Венкстерну)

 

Горячих слез, весною воскрешенных,

Бегут, шумят весенние ручьи,

И от небес, лазурно просветленных,

На землю льются теплые лучи.

 

Под властью чар, таинственных и странных,

Мой дух парит над прахом мировым,

И в мир видений, смутных и туманных,

Мне путь открыл незримый серафим.

 

И все, что было тускло и уныло,

Давящим мысль восторгом расцвело,

И подымает творческая сила

Дотоль едва дрожавшее крыло.

 

 

Димитрий Царевич Убиенный

 

(Картина М. В. Нестерова)

 

Ты посетил забытые места,

Своей земле пришел ты поклониться;

Твоей души святая красота

Меня на миг заставила забыться.

 

Была весна. Кудрявились березы.

Как призраки деревья трепетали,

И ты предстал, окутан царством грезы;

Цветы, склонивши головы, шептали.

 

Была весна. Оделись пухом ивы.

Как призраки деревья трепетали;

Объяты таинством весенние мотивы;

Цветы, склонивши головы, шептали.

Если мятели ...

 

Если мятели

Скрыли лазурь,

Это слетели

Призраки бурь.

 

Белые тучи,

Белые сны -

Призрак летучий

Вечной страны.

 

Хлопья кружатся -

Белый покров.

В вечность стремятся

Мысли без слов.

 

Желтые, красные листья одели...

 

Желтые, красные листья одели

Золотом ярким деревья горящие.

Ветром качаются темные ели,

Тучи за ними чернеют, висящие.

 

Точно пожарным огнем озарен,

Мир потонул в золотистом сияньи.

Этот златисто-багряный хитон

Дух погружает в одно созерцанье.

Закат горел промеж берез...

 

Закат горел промеж берез;

Мы шли, овеянные снами,

И тени давних милых грез

Толпились радостно за нами.

Тогда хотел царем я быть,

Чтоб власть, богатство и державу,

Чтоб все к ногам твоим сложить

За мимолетную отраву.

 

 

Заколоченные ставни...

 

Заколоченные ставни,

Обезлюдевший балкон.

Сон мгновенный, сон недавний...

Омраченный небосклон.

 

Все свинцовей и свинцовей,

Все мрачнее небеса.

Все суровей и суровей

Обнаженные леса.

 

Темно-серые волокна

Безотрадных облаков.

Заколоченные окна...

Смутный рой воскресших снов.

 

Из дневника

 

Неужели я снова

В этих березовых рощах?

Снова сияет майское солнце,

Склоняясь над розовым полем.

Пахнет аиром,

И плакучие прибрежные ивы

(Милые! Милые! Те самые!)

Без движенья дремлют над прудом.

 

Какая тишина!

 

Заглохла березовая аллея,

С гнилым мостиком над канавой, -

Где мы жили вдвоем

- Я и соловей -

И оба любили,

И оба пели песни.

Но он был счастливее меня,

И песни его были слаще.

 

Вот и маленькие друзья мои

Толпятся на берегу,

И один из них,

По колено погрузившись в воду,

Прячет в аире плетеную вершу.

 

Снова начинаются привычные разговоры:

Отчего перевелась рыба,

Оттого ли, что пруд зарос аиром,

Или оттого, что колдун заговорил рыбу.

 

Вот уж бледно-золотая заря

Угасает над лесом.

Ведра девушек звенят у колодца,

И листья деревенских черемух и яблонь

Девственно зеленеют

На нежно-розовом небе.

 

Снова аир, весна и колодезь,

И заря... отчего же мне хочется плакать?

Отчего мне так грустно,

Так грустно?

 
 

Из письма к П. С. Соловьевой по поводу приезда в Москву старой ее знакомой О. Л. Поливановой

 

Ольга Львовна в Москве! Тетя Сена, лети.

И пожертвуй минутой досуга.

Ты не ведай преград на курьерском пути,

Чтоб обнять позабытого друга.

 

Пусть мой голос тебе как труба прозвучит

И придаст тебе легкие крылья,

Нет труда быть в Москве. Ведь Москва - не Мадрид,

Тут не нужны большие усилья.

 

Между градом Петра и старинной Москвой -

Ночь одну лишь в вагоне проедешь.

Ольге Львовне кивая своей головой,

В дом Пегова**** торжественно въедешь.

 

Дружба пусть суррогат лишь любви половой,

Не рискуй пренебречь суррогатом,

И явися скорее в Пеговский покой

В ватер-пруфе, в вагоне измятом.

 

Также много гостей мы туда позовем

И наполним бокалы шампанским.

Ольге Львовне пеан громогласно споем,

Виноградом заев астраханским.

 

Философия так, тетя Сена, гласит:

«Лишь любви наша воля свободна».

Дружба также любви проявившийся вид,

В ней убит самый грех первородный.

 

Так скорей на вокзал неприступный ступай,

Чтоб купить на вокзале билеты.

А теперь, тетя Сена, скажу я, прощай,

Не трудись составленьем ответа.

 

 

К Дездемоне

 

Посвящается А. А. Б.

  

   Где ты, мой идеал, блуждающий далеко?

   Тебя нигде не в силах я найти,

   Ни под звездой, горящей так высоко,

   Ни на тернистом жизненном пути.

   Но знаю я тебя, высокий, незабвенный,

   И пусть в моей груди живет тот идеал.

   Утешь меня одной лишь лаской нежной,

   И счастья луч уж в сердце засиял.

 

 

К Е. К. Л.

 

Я видел радостно, что луч перерожденья

   Во мне сверкнул надеждой пробужденья

   От хладной мглы.

   И, прилетев к одру моей болезни,

   Летают в светлой бездне

   Былые сны.

 

 

Коснись рукой до струн, презренных светом...

 

Коснись рукой до струн, презренных светом,

Тебя одну, когда-то певших струн.

Верни мне дни, когда я был поэтом,

Дай верить мне, что я, как прежде, юн.

 

Моей любви, взлелеянной годами,-

Ты видишь, видишь - мне скрывать не в мочь,

Ах, где она, кипящая звездами,

Осенняя, сияющая ночь?

 

С небес звезда срывалаоь за звездою.

Мы шли вдвоем... ты руку мне дала...

А цветники дышали резедою,

И ночь была прозрачна и светла.

 

Сребрилися под твердью голубою,

Деревья блеклые не шелестя.

Я о любви не говорил с тобою...

Что говорить? Ведь ты была дитя.

 

Верни же мне те золотые грезы,

В твоих лучах я расцветаю вновь,

Ты вся - весна, ты вся - как запах розы,

Как старое вино - моя любовь.

 

Я пред тобой притворствовать не в силах,

Ты - так светла... О, если б я угас

У нежных ног невинных, милых, милых,

В сиянии любимых узких глаз.

 

 

Крепче голубой мороз...

 

Посв. Наталии В. Богословской

 

Крепче голубой мороз,

Воздух скован, пахнет дым.

Кто тебя, дитя, принес

В край железных, звездных зим?

 

Целый мир - лишь ты одна,

Как легко, светло с тобой.

Душу высветлил до дна

Взор хрустально-голубой.

 

Из-под загнутых ресниц

Блещет бледная лазурь,

Голос - щебетанье птиц

В воздухе без туч и бурь.

 

Кто ты: маленькая рысь,

Или райский ангелок?

Выжжена морозом высь,

Город мертв, рассвет далек.

 

Крепче яростный мороз,

Город бездыханно пуст...

Только мягкий шелк волос,

Нежный, нежный пурпур уст.

 

 

Кругом покой и мрак глубокий...

 

Кругом покой и мрак глубокий.

   Пускай не знаю я, куда

   Направит путь мой одинокий

   Моя туманная звезда.

  

   Тревога жизни отзвучала,

   И замирает далеко...

   Змеиной страстью злое жало

   В душе уснуло глубоко.

  

   На все наложены оковы

   Невозмутимой тишины.

   Так однозвучен гул суровый

   О камень бьющейся волны.

  

   Как будто легче жизни бремя...

   Объятый вещей тишиной,

   Без страха слышу я, как время

   Свой круг свершает надо мной.

 

 

Лазурью осени прощальной...

 

Лазурью осени прощальной

Я озарен. Не шелохнут

Дубы. Застывший и зеркальный

Деревья отражает пруд.

 

Ложится утром легкий иней

На побледневшие поля.

Одною светлою пустыней

Простерлись воды и земля.

 

В лесу неслышно реют тени,

Скудея, льется луч скупой,

И радостен мой путь осенней

Пустынно блещущей тропой.

 

 

Лесному богу

 

Пора, мой мальчик-зверолов,

Берлоги зимние покинем!

И ветра шум, и скрип стволов

Зовут весну под небом синим.

 

Приди весну встречать со мной

На влажный луг, где пахнет прелью,

О бог веселый, бог лесной

С простою ивовой свирелью.

 

 

Меж сизых туч все чаще выплывает...

 

Меж сизых туч все чаще выплывает

   Могучий свет.

   И солнца луч яснее мне сверкает,

   И туч уж нет.

  

   Они так долго солнце закрывали,

   Давили дух.

   И мысли мне унылые внушали,

   Что свет потух.

  

   Все смыло солнце чистою волною -

   Лазурь чиста.

   Теперь одна лишь цель передо мною,

   Одна мечта.

 

Море жизни

 

Было тихо море жизни

Но, разрезав лоно вод

И прорвавшися к отчизне,

Море взмылил пароход.

Лишь один остался жертвой

Озлобления других -

Одного лишь гнали ветры,

От отчизны отлучив.

Море злобное шептало:

Будет вам меня казнить:

Прежде иначе бывало,

Но теперь мне победить.

 

 

Написанное среди монахов поздравление

 

(Н. А. Петровской, в день рождения)

 

Не имея сил физических

Посетить сегодня вас,

В выраженьях поэтических

Я поздравлю вас сейчас.

 

Вам во-первых я желаю

День рождения провесть,

В танцах весело летая,

Не имея время сесть.

 

И на многие вам лета

Всяких благ желаю я.

Не желающий вам это,

На мой взгляд, свиньей свинья.

 

Принимайте поздравления,

Как привычную вам дань,

И танцуйте в день рождения

Целый вечер Па д’Эспань.

 

Мне идеи богословские

Давят слабый ум теперь,

И на мысли философские

Все наводит, даже дверь.

 

Но не мог забыть того я,

Что вы нынче родились,

И недружною толпою

Рифмы вдруг к вам понеслись.

 

Вышла дикость, вышла каша.

Но судите же добрей.

Я хотел, хотел, Наташа,

Чтобы вышло поскладней.

 
 

Начало неоконченной поэмы

 

(Черновая)

 

   I

  

   . . . . . . . . . .

   Жаркое летнее солнце сияло

   Тихо на землю. Дремали леса.

   Листья деревьев река отражала.

   Из лесу слышались птиц голоса.

  

   Водную гладь пауки лишь рябили.

   Только стрекозы мелькали порой.

   Темные полосы рыб проходили

   И в глубине исчезали речной.

  

   Миром истома, сонливость владела.

   Люди лесные дремали кто где.

   Пан под дубочком простер свое тело,

   Нимфы, понятно, поближе к воде.

  

   Там, средь осоки, под ивой плакучею

   Кто-то сидел. Он застыл в созерцании.

   Солнце скользило струею горючею,

   Грело его в непрестанном лобзании.

  

   Был он младенец. Был бледен. Играло

   Вечное что-то на детском челе.

   Был он задумчив, и грусть трепетала

   В лике бессмертном и чуждом земле.

  

   Кто-то виднелся за ним и, нагнувшися,

   Грозно и едко младенцу шептал.

   В страхе мистическом весь содрогнувшися,

   Молча, младенец виденью внимал.

  

   То не впервые. Тот демон лукавый

   Часто младенца в мечтах посещал.

   Юную душу бессильной отравой

   Много демон злой наполнял.

  

   Был он бессилен. Кто Богом отмечен,

   Тот не смутится пред силою злой.

   В ком чистый огнь невещественный вечен,

   Тот не падет перед тяжкой борьбой...

   . . . . . . . . . .

  

   II

  

   Он возрастал средь сельской тишины,

   Среди лесов дремучих и болот.

   К нему летали радужные сны,

   И тихо тек за долгим годом год.

   . . . . . . . . . .

  

   Когда в разрыве туч свинцовых

   Огонь мгновенный трепетал,

   Он бурей чувств и мыслей новых

   Младенцу душу наполнял.

  

   Он видел в молнии сверканьях,

   В порывах ветра, в темноте,

   В глухих, угрюмых рокотаньях

   Осуществление мечте.

  

   Уж выли листья. Тучи злые

   Сдвигались. Старый лес шумел.

   Поднявши очи голубые,

   Младенец в глубь небес смотрел.

  

   И там, средь молнии сверканий

   Он ясно видел светлый луч,

   И среди тяжких грохотаний

   Младенец слабый был могуч.

  

   Уж ночь ненастная спускалась,

   А он все в глубь небес смотрел,

   Где тайна мира открывалась,

   Где вечный день зарей алел.

  

   Как пред царем, пред ним склонялись

   Деревья пышной головой,

   И в блеске молнии являлись

   Огни - свет жизни неземной.

 

 

Новгород

 

Ветер легкий, тиховейный,

Парус зыбля без труда,

Гонит к пристани лодейной

Иноземные суда.

 

Сколько шлюпок даль примчала!

Первый луч едва блеснул,

Как уж слышен скрип причала

И заморской речи гул.

 

Моряков синеют блузы,

Возрастают плеск и шум,

С громом выгружены грузы,

Дружно опорожнен трюм.

 

Запад гордый, запад вольный,

Веселы твои гребцы,

Здесь - и Любек, и Стекольный,

И Ганзейские купцы.

 

Блещут волны голубые,

И гостям заморским нов,

Новгородская София,

Звон твоих колоколов.

 

Разрывая все оковы,

Гордо главы возноси,

Сзмовластный и торговый

Город Западной Руси.

 

Ты не знаешь, как далече

В сумрак будущих веков

Твоего лихого веча

Властный достигает зов.

 

С правдою Востока споря,

Ты науки поднял стяг,

Предприимчивый, как море,

Гордый, западный моряк!

 

Новгород богат. На деле

С ним бороться не легко...

И над Ильменем запели

Гусли нежные Садко.

 

 

Новый взгляд на назначение средней школы

 

«Для того стоит гимназия,

Чтобы к жизни приучать!

Что за дикая фантазия

Цицерона изучать!

 

Знать Гомера, Фукидида

И не знать, что стоит рожь!

О, ужасная обида!

Где позор такой найдешь?»

 

И всеобщее решенье -

Классицизм из школ изгнать.

Средней школы назначенье -

К нуждам жизни приучать,

 

Знать науки кулинарные,

Знать изжарить фунт котлет,

Где поближе есть пожарные,

Где хороший есть буфет.

 

Ведь возможно приключение,

Что кухарка вдруг уйдет.

Тут Гомера изучение

Пользы нам не принесет.

 

Ежели пожар случится

(Лампу опрокинешь вдруг),

Тут Софокл не пригодится,

А пожарный - добрый друг.

 

Вот что умным признается!

Браво! Изгнан классицизм,

И изгнать нам остается

В молодежи атеизм.

 

Чтоб они слугами верными

Были Богу и властям.

Не зачитывались скверными

Повестями по ночам.

 

Тридцать шесть часов в неделю

Пусть за книгами сидят.

До ложения в постелю

Всё зубрят, зубрят, зубрят.

 

И для поддержанья веры

Так решили приказать:

Вместо чтения Гомера

Три часа маршировать.

 

 

Ночь

 

Посвящается Б. Н. Б.

 

Светлые тени по полю ложатся.

Сказкой безумной деревья толпятся.

Месяц плывет в синеве.

Пруд неестественно светит в тиши.

Судьями тихо стоят камыши.

Холодно в тине на дне.

Небо простерлось ужасно далеко,

Звезды на нем загорелись высоко.

Встают мертвецы при луне.

Светлые тени по полю ложатся,

Сказкой безумной деревья толпятся

Месяц плывет в синеве.

 

 

Ночь на Преображение Господне

 

Какая ночь! Фавор туманный

Залит сиянием луны,

И все полно какой-то странной

Необъяснимой тишины.

 

Шатер небес блестит звездами,

И над уснувшею страной

Фавор под лунными лучами

Как будто смотрит в мир иной.

 

Цветы курят благоуханья,

И этот чистый фимиам -

Земли владычицы дыханье,

К ночным стремится небесам.

 

И вся окрестная пустыня -

Генисарет и Иордан -

Народа Божьего святыня,

Спасенье, слава прочих стран

 

Молчит, в предчувствии немея.

Меж тем сбегает ночи тень,

И на востоке, пламенея,

Уж загорелся новый день.

 

Погасли звезды. Холод веет.

Вокруг Фавора тишина.

Уж потухает и бледнеет

На небе полная луна.

 

И в этой бедной Галилее,

Где власть приял надменный Рим,

И где презренного еврея

Завет священнейший гоним,

 

Спасенье всех, спасенье мира.

Под властью римского орла,

Под властью Цезаря - кумира

Благая весть с небес сошла.

 

Заветов Божьих исполненье,

Фавор, сегодня ты узришь,

И в этот день Преображенья

Весь мир сияньем озаришь.

Ночь холодна и ненастна была...

 

Ночь холодна и ненастна была,

Буря со свистом деревья рвала:

Ветра порывы на дом налетали,

Ставни в ответ им дрожали, стонали.

 

Целую ночь пролежал я без сна,

В час предрассветный глядел из окна.

 

Жуткой толпою по серой дороге,

Криком петушьим гонима в тревоге,

 

В тусклом сияньи ночного серпа,

К лесу неслась вурдалаков толпа.

 

Быстро бежали ужасные гости,

Лечь поскорее на ближнем погосте.

 

Бледно и тускло смотрели луга,

В жуткой дремоте стояли стога.

 

Только над лесом, в тумане ненастном,

Встала заря, будто заревом красным.

 

 

О, не верь во власть земного тленья!..

 

О, не верь во власть земного тленья!

Это все пройдет, как душный сон.

Лишь лови нетленные мгновенья,

В них огонь бессмертья отражен.

И за этот краткий миг прозренья

Ты забудешь все, чем дорожил.

Воспаришь над злом земного тленья,

Оглушен гармонией светил.

 

И зажгутся в мыслях ярким светом

Пред тобой священные слова.

И на сердце, пламенем согретом,

Отразится сила Божества.

 

 

Одною тайной непонятной ...

 

Одною тайной непонятной

Порядок мира утвержден.

Над всем один лишь благодатный,

Уму неведомый закон.

 

Мир существует, заключенный

В цепях божественной судьбы,

И неподвижного закона

Мы все свободные рабы.

 

 

 

 

Rado Laukar OÜ Solutions