24 мая 2024  22:50 Добро пожаловать к нам на сайт!

Русскоязычная Вселенная

выпуск № 17 от 15 января 2022 года

Русскоязычная Грузия

 

Виктория Кейль (Колобова)

 

МОИ  УЧИТЕЛЯ

из автобиографического коллажа «ПОСТИЖЕНИЕ ТРИЕДИНСТВА»

 

* * *

 

Когда Георгий Мазурин впервые переступил порог нашего дома, – он пришёл сам, грузно взобравшись по высоким ступеням, – то первое, что мы услышали вместо приветствия, была торжественно-насмешливая тирада: «Талантам надо помогать, бездарности пробьются сами».

На заседании секции русскоязычных писателей Грузии, куда он меня привёл, я приняла своё боевое крещение – впервые читала перед аудиторией профессионально пишущей братии. Запомнилось: пожилой критик по фамилии Бебутов, о существовании которого не ведала до того дня,– неожиданно защитил меня от нападок, суть которых сводилась в основном к двум пунктам: во-первых, явное влияние Цветаевой и Ахматовой (о которых, к слову сказать, я тогда вообще ничего не знала, так как дома меня всячески оберегали от всего, что могло привести «на Магадан» и негативно сказаться на будущем); и во-вторых: «нет ли в семье сектантов»?! Очевидно потому, что стихи начинались словами «перед ликом икон отчего меня тянет креститься – моё время ни в бога ни в чёрта не верит – в людей...» Так вот этот престарелый критик поднялся и произнёс тогда очень странные слова: он сказал, что очень редко (раз в сто лет – так он сказал) рождаются люди, наделённые абсолютным слухом на слова, и что меня надо оставить в покое, поскольку из сидящих в зале никто таким слухом не обладает и не в праве меня судить. Такое я получила тогда «державинское» благословение, после чего не обращала внимания на критику, если только она не исходила от людей, которых считала своими учителями. Особого желания вступать в какие-либо союзы и литобъединения я никогда не испытывала и впоследствии с удивлением узнавала о престижном (дававшем определённые привилегии) членстве в Союзе писателей людей, не только не издавших ни одной книги, но никогда не писавших даже «в стол», однако, наделённых острым социальным чутьём «первопроходцев».

 

 

У Мазурина дома я познакомилась с Александром Межировым, который – как  многие столичные поэты – любил бывать в Грузии. Что и говорить, «кормушка» переводческого словотворчества работала если не всегда удачно, зато вполне эффективно для обеих сторон: для грузинских авторов было престижно попасть на страницы центральной печати, заезжим гостям нравилось местное гостеприимство. Межиров запомнился мне своим человеческим феноменом: один раз взглянув на страницу любого текста, он был в состоянии воспроизвести его по памяти. Профессор кафедры литературного мастерства Литературного института имени А.М.Горького, лауреат государственной премии СССР и  лауреат Государственной премии Грузинской ССР, лауреат премии имени Важа Пшавелы независимого СП Грузии, Алекандр Межиров издал более 50-ти книг. «Я – не поэт, я – стихотворец. Поэт это – Тютчев», – говорил он о себе. Тогда я впервые услышала в авторском исполнении «Воспоминания о пехоте» («Я сплю, положив голову на синявинские болота, а ноги мои упираются в Ладогу и в Неву...) и «Артиллерия бьёт по своим...» За прочтение перед аудиторией этого стихотворения, найденного на поле боя в документах убитого юноши, Евгений Евтушенко, кажется, был исключен из Литинститута. 

К тому времени я должна была поступать в институт – мечтала стать режиссёром или врачом психиатром, однако, семья обеспечила меня лимитом на учёбу в МГИМО, который закончили оба моих кузена (сыновья маминого брата). Но судьба распорядилась иначе: экзамены совпали со смертью маминой мамы, так что я никуда не уехала, и документы родители занесли в Институт иностранных языков (ИнЯз), который находился поблизости, чтобы я не опаздывала не лекции. Впрочем, на лекциях я появлялась не часто, так что некоторые сокурсники и лектора впервые знакомились со мной на семестровых экзаменах. Красный диплом вслед за школьной медалью я торжественно вручила маме как залог академической карьеры на научном поприще, однако, ни лингвистика, ни педагогика меня не привлекали, зато я с удовольствием нештатничала в газете «Молодёжь Грузии». К тому времени появились первые публикации стихов в альманахе «Дом под чинарами». Странно, но Мазурин был против моего переезда в Москву. Он говорил, что у него два ученика: Сергей Алиханов и я, но что мне лучше оставаться дома. Впрочем – для Алиханова московский бомонд  уготовил «учителей» покруче.

– Георгий Александрович, я буду поэтом?

– Этого никто не знает и не сможет тебе сказать: пройдет сто, двести лет – как знать! – может, тогда и станет ясно, была ты или тебя вообще не было. Поэт – это духовное звание, и дать его может только Время. Его уроки были постижением триединства: Слово – Мысль – Чувство. В ту ночь, когда он умер, мне приснилось, что погас маяк...

 

* * *

 

Странно, что я долго не могла найти Георгия Мазурина в интернете ни среди поэтов, ни среди художников, ни среди «великих», ни среди «знаменитых», ни среди «никаких». И только «Плач по Мазурину» за авторством «младшего друга» Станислава Куняева – Сергея Алиханова: 

 

Вы летчик и боксер,

любовник балерины,

защитник, так сказать,

прохожих и витрин.

Вас выпестовал сброд родного Воронцова.

Все верили:

из Вас получится бандит.

Все думали:

почёт и власть Вам предстоит,

но погубило Вас

бессмысленное слово.

 

Тем неожиданней и долгожданней (можно ли сказать, что случайно?) – copy right 2012 на сайте русской православной церкви «Храм Великомученицы Анастасии Узорешительницы в Теплом Стане» задушевные воспоминания Архимандрита Рафаила (Карелина) «Упавшая звездочка»: «... Я помню, как мой знакомый Георгий Мазурин, художник и поэт, еще задолго до моего монашеского пострига, однажды сказал мне в откровенной беседе: “Я учился в художественной академии, и тогда пришла мне мысль, что лица людей надо писать, употребляя зелёную краску. Меня обвинили сюрреализме и исключили из академии. Теперь я думаю, как нарисовать картину звёздного неба; я хочу это сделать, хочу найти цвета, но у меня ничего не получается. Обычный тёмный фон и жёлтые точки от золотистого до кровавого цвета – это не ночное небо, а скорее жуки, которые копошатся в чернозёме. Я пробовал рисовать небо багряным цветом, а звёзды зелёным, но это вызывало какое-то чувство тревоги, как будто смотришь на агонию больного: багряный цвет поглощал звёзды, и казался заревом пожара. Я пробовал применить принцип негатива, написал фон золотистым цветом, а звёзды чёрным, но вышло еще хуже: когда посмотрел на рисунок, то показалось, что огромные стаи ворон кружатся над землей. Решился я на другое: одухотворить звёзды и написать их похожими на человеческие лица, и опять неудача, я увидел перед собой парад отрубленных голов. Тогда я попробовал изобразить звёзды в виде светящихся многоугольников, но это оказалось холодной абстракцией, какой-то геометрической игрой воображения. У меня нет денег, чтобы купить несколько холстов, и я стираю одну картину, чтобы написать на её месте другую. Затем я подумал изобразить звёзды с длинными заостренными лучами, которые пронизывали бы всю картину, но получилась какая-то сеть, подобная паутине. Затем я хотел изобразить звёзды как вспышки электричества на стыке двух проводов, и опять вышло не то: это были не звёзды, а искры бенгальских огней, которых зажигают дети на ёлке. Я решил изобразить звёзды в движении, начертав их траектории в виде пересекающихся эллипсов разных цветов, но на картине вышло оперение каких-то сказочных птиц. Я так и не нашел красок для бесконечного. Я стёр последний рисунок, загрунтовал холст, и теперь хочу нарисовать какой-нибудь пейзаж для продажи”. Прошло много лет. Я принял монашество. Наши пути разошлись. Затем я случайно встретился с ним на проспекте Руставели – этой главной артерии столицы. Мазурин шёл со своими друзьями, наверно поэтами. Увидев меня, он подошёл ко мне, протянул руку и заговорил так, как будто мы находились не в шумном потоке людей, а где-то наедине. После нескольких, ничего не значащих вопросов он сказал: “Я тяжело болен, перенёс два инфаркта, и, наверное, третий будет для меня смертельным. Я думаю, что ты хочешь спросить меня, остался я таким же безбожником, как прежде, или поверил в Бога? Но пока отложим этот вопрос, я хочу сказать тебе о другом. Последнее время меня преследует мысль, которую я не могу отогнать: что находится за пределами видимого мира, там, – выше звёзд. Я думаю, что не верю в Бога, но иногда мне кажется, что обманываю сам себя; я ловлю себя на том, что часто в разговоре стал произносить слово “Бог”, почему, не знаю сам”. Я ответил: “Потому что звёздное небо стало для тебя встречей с тайной”. Прошло время. Я узнал о смерти Георгия Мазурина из некролога, напечатанного от имени Союза писателей Грузии. Там были слова: “Он ушёл от нас, но с нами остались его стихи и полотна”. Я подумал: нет, он унёс с собой от вас ещё нечто сокровенное предчувствие тайны вечности, о которой забыли вы. Нашёл ли он ответ на роковой вопрос, что находится выше звёзд, об этом знает только его последний спутник – ангел смерти. Может быть, в тот вечер, когда умер Мазурин, какой нибудь ребёнок смотрел на небо и видел, как упала звёздочка, блеснув и исчезнув во тьме

Но в то же время предвзято и несправедливо о нём у Станислава Куняева в книге «Жрецы и жертвы Холокоста. Кровавые язвы мировой истории». К сожалению, не помню – по какому поводу, но тогда в 60-х по Тбилиси разгуливала шуточная присказка «за что же Стасика Куняева? – ведь он ни в чём не виноват...» Что же, до «кровавых язв мировой истории» Георгий Александрович, видимо, не успел дотянуться. Мазурин не был ни «обаятельным enfant terrible», ни «тифлисским кинто», и уж тем более не был «незадачливым поэтом и художником», но рыцарем «бессмысленного слова» – да, несомненно был. И он навсегда остался рядом – добрый и умный старший друг и учитель.

Профессиональный переводчик, поэт – Георгий Александрович Мазурин долгие годы руководил русской секцией при Союзе писателей Грузии, совмещая эти функции с работой заместителя редактора журнала «Литературная Грузия». Военный лётчик в неполные 17 лет, боксёр полутяжёлого веса (второе место в РСФСР), художник–передвижник, уехавший на ГУЛАГ, чтобы рисовать советских политкаторжан. «Голос Америки» удостоил его «пагубный проект» своей передачей. У него не было денег на краски и холст, и он рисовал на картоне. Этот человек не укладывался в прокрустово ложе ходячих заповедей и доктрин, но покорял великодушной дерзостью таланта. «Мысль – то же действие» – любил повторять он, оставляя за вами право выбора. Он учил не ждать наград за выстраданные истины, ибо саму возможность познания считал наилучшим вознаграждением. Наградой за эту неуёмность был инфаркт – один, потом второй... Но всё равно он продолжал драться – он боролся за дорогое ему живое Слово, за человеческое право на исключительность, на Судьбу. В нём жива была идея богоборчества. И он познал на себе двойственную истину молчания, обрекшую столько великих душ на страдание. «Молчание» – так назвал он свой сборник. И это было четвёртым измерением его жизненного треугольника: Смелость – Творчество – Свобода. Он  завещал мне Слово.

 

Георгий Александрович Мазурин (1923 г.Цулукидзе,  Грузия  – 1974 г.Тбилиси) – художник, поэт, переводчик. Учился в Тбилисской Академии художеств на факультете живописи; окончил Высшие литературные курсы в Москве (1962); в Издательстве  переводной художественной  литературы (1952–1960) редактировал в основном книги грузинских поэтов и писателей; с 1962 начал работать в редакции журнала «Литературная Грузия», где долгие годы заниимал должность заместителя главного редактора; автор нескольких поэтических сборников; член Союза писателей ССР; руководил  русской секцией Союза писателей ГССР. Жена – Марина Гельви, автор книг (сборник рассказов) «Там, где папа ловил черепах» и «Высокое и голубое»:   

 

Не нравлюсь я святым иконам,

висящим всюду по стенам,

не верю никаким канонам,

не верю никаким псалмам.

 

Я был рождён на свет

с согласья

творящей почвы и воды,

с согласья

Площади Согласья,

с согласья Пресни

крика,

песни,

с согласья солнечных лучей,

с согласья будущих людей,

но без согласия икон.

Я не был

богом их отмечен,

я

им не  мазан,

не креплён.

Я был землёй очеловечен

и в степень Жизни возведён.

 

* * *

 

Мама увлекалась баснями Сергея Михалкова и писала ему блестящие ответы, хотя ей и в голову не приходило их публиковать. Меня она заставляла заучивать наизусть всё, что нравилось ей самой. Я выросла на классике детской мировой литературы, на Пушкине, Лермонтове, Некрасове, Есенине, Маяковском, на прозе Тургенева и Толстого, пьесах Островского. В пятом классе я отличилась на уроке русской словесности: в сочинении на тему «Мой любимый герой» мне удалось совместить двух героинь, будоражащих моё неокрепшее воображение – Анастасию Филипповну и Зою Космедемьянскую. Натаскивание сменилось паническим запретом на «бесполезную писанину» с жёсткой мотивирокой, что после 30 писать более чем неприлично и до добра не доведёт. Впрочем, запрет  распространялся и на чтение. Читать я любила всегда, особенно  сноски и примечания, но никогда – перечитывать: запоминалось обычно то, что нравилось – в основном сюжет и семантическая аранжировка. Имена и числа не интересовали вовсе, если только речь не шла об эзотерическом или сакральном их значении.

С эксклюзивного доступа к оригиналам дореволюционных изданий Серебряного века из домашней библиотеки Константина Сергеевича Герасимова, друга моих родителей и профессора филологического факультета Тбилисского Государственного Университета, началось увлечение астрологией и магией. Все звали его за глаза Котом (на что он никогда не обижался), жена Натэла дразнила «чернокнижником». Некий книконоша по прозвищу «Пэхо» поставлял ему книжные новинки и активно помогал в поиске букинистических раритетов. Кот встречал меня неизменно благожелательно с трубкой в руках, в шелковом халате или замшевой тужурке поверх белоснежной сорочки и отутюженных брюк, в окружении свиты обожаемых им представителей рода кошачих, напоминая всем своим обликом и манерой поведения викторианского джентельмена в стиле a la Sherlock Holmes. Как ни странно, но ему нравились мои доморощенные опусы и забавляло, когда я на слух улавливала сбой рифмы в каком-нибудь длинно-предлинном стихотворении и могла отгадать количество «внетактных» слогов. Одно всегда огорчало, что я упорно не желала погружаться в теорию стихосложения. Позднее в 90-ые он всё же пригласил меня поучаствовать в руководимое им молодёжное объединении при Славянском обществе в Тбилисском Доме Офицеров и даже организовал мой творческий «утренник» в доме Смирновых-Россет в Тбилиси.

Константин Сергеевич был единственным профессором на весь Советский Союз, который читал курс лекций по истории книги. Признанный авторитет по части литературного наследия М. Волошина и В. Брюсова, он принимал участие в Коктебельских чтениях и в подготовке текстов к семитомному собранию сочинений В. Брюсова, вёл активную переписку по стране и с заграницей. Помню, с какой гордостью он показывал полное берлинское издание «Огненного ангела» (без купюр), где значилась его фамилия. Он любил цитировать строчки из стихотворения Киплинга «Запад – есть Запад и Восток – есть Восток...», сам предпочитал форму классического сонета. Мне запомнилось: «Есть твари, есть творцы, – запретов нет: благодарю тебя за мой сонет.» У него было много учеников. Его знали и уважали. После смерти Кота мусоровоз ни один день вывозил кипы диссертационных работ, написанных под его руководством, которые Натэла сваливала на улицу вместе с журналами, газетами, книгами и альбомами с бесценными марками времён Третьего Рейха. К сожалению, уникальную библиотеку сохранить полностью не удалось, жена поплатилась трагической гибелью за бесценные рукописи. 

Константин Сергеевич Герасимова был ортодоксально мыслящим христианином и убеждённым монархистом, Вице–Предводителем, герольдмейстером и председателем Приёмной комиссии Межнационального Дворянского Собрания Грузии, предводителем которого и членом Совета Объединённого Дворянства был его друг барон Анатолий Георгиевич фон Рохов-Козбелевский, председателем Комитета экспертов – князь В.И. Амашукели. Согласно определению Герольдии и Приёмной комиссии от 15 сентября 1994 г. (протокол № 57) и по Решению Совета МДСГ они торжественно выдали мне и моей дочери Геральдическое Свидетельство № 216 – 2 ГС от 25 октября 1994 года.

 

 

Выдающийся литературовед, сонетолог, поэт, библиофил, педагог, эрудит–энциклопедист, профеccoр Тбилисского государственного университета им. Ив.Джавахишвили Константин Сергеевич Герасимов (1924) ушёл из жизни в июле 1996 года. Международный культурно–просветительский Союз «Русский клуб» при поддержке Фонда «Русский мир» осуществил издание сборника «Возвращение», в который вошли большей частью ранее не публиковавшиеся материалы из архива К.С.Герасимова – поэтические произведения, записные книжки, научные статьи, воспоминания ряда его коллег и учеников, некоторые из которых ныне являются гордостью филологической науки. См. Журнал «РУССКИЙ КЛУБ» № 8 (08.08.2011) http://russianclub.ge/content/view/296/73/

Издание книги осенил своим благословением Католикос–Патриарх всея Грузии Илия II: «15 лет назад, в возрасте 72 лет от нас ушел выдающийся ученый, библиофил, поэт, профессор Константин Герасимов. Он воспитал целую плеяду поколений учеников и оставил глубокий след в деле изучения русской литературы и истории книги. К. Герасимов занимался педагогической деятельностью и в Тбилисской Духовной Академии и Семинарии, и не случайно значительная часть его уникальной личной библиотеки впоследствии была передана в дар именно этим учебным заведениям. Константин Сергеевич принадлежит к высокому рангу тех избранных, чья жизнь продолжается в этом мире и после кончины и для многих является примером добра и милосердия. Да охранит Господь его бессмертную душу и да упокоит её в сонме праведных».

Ефим Курганов, доктор философии, доцент Хельсинкского университа опубликовал свою версию истории библиотеки К.С.Герасимова в романе–исследовании «Коллекционер»:   «... в самом сюжете истории, которая предлагается ныне вниманию читателей, нет –  заверяю –  ни грама вымысла (вымышлены лишь все диалоги, хоть я в меру сил своих стремился им придать достоверное звучание). В общем, я предлагаю реконструкцию достоверной, и вместе с тем таинственной цепи происшествий, попробовав зыбкую, расплывающуюся, болотистую фактическую основу сделать несколько прочной и вполне осязаемой. И всё это для того, чтобы можно было представить себе, как на исходе двадцатого столетия вдруг исчезла, растворилась в пространстве одна великая библиотека. История не просто трагическая, но ещё и страшная, перенасыщенная жестокостью, подлостью и изменой. Но от этого никуда уже не деться. Так было.» Париж — Хельсинки. Декабрь 2012-го года

 

* * *

 

Были ещё случайно неслучайные встречи. В школьные годы я дружила с Геной Мещеряковым, который играл Сергея Есенина в драмкружке у прекрасного педагога и преподавателя русской словесности, автора многочисленных музыкально-литературных композиций для школы Виолетты Ильиничны Гаспаришвили. Мы оба любили осеннее время года, гоняли стаи мокрых птиц в аллеях промерзших парков и писали стихи. Благодаря моим первым публикациям в местных газетах нам посчастливилось встретиться с командировочными (как нам объяснили) поэтами из России. Владимир Соколов был родом из Тверской области, Евгений Лебков –  с Брянщины. Очень разные как внешне, так и по темпераменту, они казались нам тогда стариками. Помню в дыму сигарет нервно аристократические руки немногословного Владимира Соколова и как сокрушался Евгений Лебков по своей роскошной огненно–рыжей шапке, которую у него сорвали с головы мальчишки на улице. Он надписал моей маме опубликованные в Грузии стихи о лесном пожаре с пророческим напоминанием о том, что в жизни всегда «есть встречный пал», и пробасил на прощание на аэродроме «Прощай, Викторина Петровна, не спетая песня моя». Помню их совместное задорно-трогательное исполнение «Пиратской»:

 

 

 

Брильянты, брильянты, караты, караты,

Каррамба! – и лево руля.

Не бойся, девчонка, мы просто пираты,

Нам снилась так долго земля.

Не раз мы встречались с Летучим Голландцем,

И шквалы неслись по пятам. 

Не бойся, девчонка, мы будем галантны, 

Ведь так приказал капитан.

Нам всем задолжали пространство и время,

Мы все задолжали судьбе.

Не бойся, девчонка, нас вздернут на рее,

И мы улыбнемся тебе.

А боцман грохочет, а мачты раздеты,

А молнии хлещут подряд.

Не бойся, девчонка, мы просто поэты, –

И нас не страшит абордаж.

 

Они пели «поэты» и «нас не страшит абордаж» вместо «студентов» и «усталый признался пират», как в оригинале у автора этих строк Роальда Добровенского. Сохранилась фотография с надписью: «Ты – леший. Вл. Соколов Я – леший. Е. Лебков».

Владимир Николаевич Соколов (18.04.1928–24.01.1997) поэт, эссеист и переводчик, кавалер ордена Кирилла и Мефодия (Болгария / 1977), лауреат Государственной премии СССР (1983) и Международной премии имени Н. Вапцарова (1989), первый лауреат Государственной премии России им. А. С. Пушкина (1995), Международной Лермонтовской премии (1996) был награждён многими государственными наградами СССР и Российской Федерации. На родине в Тверской области именем Вл. Соколова названа Центральная районная библиотека. На телеканале «Культура» по случаю 80–летия со дня рождения состоялась премьера документального фильма «Я был поэтом на земле. Владимир Соколов» Россия / 2008):

 

Упаси меня от серебра

И от золота свыше заслуги.

Я не знал и не знаю добра

Драгоценнее ливня и вьюги.

 

Им не надо, чтоб я был иной,

Чтоб иначе глядел год от года.

Дай своей промерцать сединой

Посреди золотого народа.

 

Это страшно — всю жизнь ускользать,

Убегать, уходить от ответа.

Быть единственным — а написать

Совершенно другого поэта. (1973)

 

Евгений Дмитриевич Лебков (02. 08. 1928–11.01.2005) – почётный житель г. Партизанска (2002), Заслуженный лесовод РСФСР (1966), автор 17 книг стихов и прозы жил в посёлке Углекаменск Приморского края. Он неоднократно избирался депутатом городских и райнных Советов и очень гордился своим званием старшего лесничего Сахалина, где его нарекли Директором Тихого океана. С его легкой руки на территории лесничества в полста тысяч га были высажены и прижились семена сосны, выписанные из его родного Брянска:

 

Я не сбежал из дому в путешествия,
 И не сгорел мой каменный приют,
 Я получил счастливые известия
 Из тех времен, которые придут.
 
 Ничто там не потравлено, не выбито,
 И птицы отдыхают от тревог,
 Заботливо ухожены и вымыты
 Рогульки тропок и стволы дорог.

 

Дороги – разветвлённые деревья –

Меня укрыли облачной листвой,
 И слышу я, как пролетает время,
 Шурша своей невидимой волной.
 
 И новый век, как скрытное цунами,
 Из новых молний крутит вензеля,
 И под моими древними ногами
 Поскрипывает новая земля.

 

* * *

 

Тогда-то и повстречался мне милый Владелец Шарманки Шура (Александр) Цыбулевский. Его хрупкий силуэт и мягкая поступь шагов были устремлены вглубь узких, горбатых улочек старого города в поисках то ли утраченного одиночества, то ли ненаписанных стихов. Извечный спор о том, что выше – поэзия или жизнь, как в детской присказке о том, что появилось раньше – курица или яйцо? – этот задумчивый романтик с надломленной хрипотцой в груди понимал трагически всерьёз. Потому что всегда хотел оставаться юношей – подростком, гоняющим в небе голубей, но был не в силах отказаться от кудесного наития, от вящего волшебства своей шарманки, наигрывающей в полумраке тбилисских духанов...

 

 

 

Но Шура был не один – всегда вместе с Гией, Георгием Маргвелашвили. Это они подарили мне мой родной город с его тайным очарованием «одушевляющего недостатка». Сололаки, Майдан, Чугурети, Рике, Пески, горы, камни, пыль, грациозная вязь винограда. В одной из книг по архитектуре вычитала, что сама планировка восточных городов рождает в человеке неосознанное беспокойство, психическую неустойчивость, что изрезанная горами линия горизонта постоянно напоминает о вечности, и значит  о бренности нашего бытия. Так что горы пожирают Пространство и веретену Времени нелегко бывает пробиться к Свету…

Я бредила в ту пору стихами юной Марины Цветаевой. Их кумирами были Ахматова и Мандельштам. Но им нравилось слушать мои стихи об осени:

 

 О чём деревья говорят в саду? –
  их разговор доверчив и тревожен
  как б
удто осень
                  в царственном бреду
  отречься от себя уже не может
  и листьев
                    отлетевший словопад
  неотвратимо приближает смуту
                    холодных дней...
  всё как-то невпопад
  и ты уйдёшь в последнюю минуту.

 

Ну, конечно же, Гия был рожден факиром. В этом деликатнейшем человеке было что-то потаённое и загадочное. Он знал обо всём на свете, умел читать по лицам и по линиям на ладони. Шура шутил, что Гия умеет показывать сны, но иногда подсматривает чужие. Он напоминал мне доктора Фауста, хотя внешне походил скорее на героя детских книжек о докторе Айболите. Он наверняка немного хитрил, чтобы не лишать иллюзии жизни (жизни –

не Судьбы), когда обескуражено жаловался, что никак не может разобраться с моим гороскопом и с линими на ладони.  У Беллы Ахмадулиной есть такие строчки в сборнике стихов «Сны о Грузии. Грузинских женщин имена»:

 

Я знаю, все будет: архивы, таблицы...
 Жила-была Бе
лла... потом умерла...
 И впрямь я жила! Я летела в Тбилиси,
 где Гия и Шура встречали меня.
  
 О, длилось бы вечно, что прежде бывало:
 с небес упадал солнцепек проливной,
 и не было в городе этом подвала,
 где Гия и Шура не пили со мной.
  
 Как свечи, мерцают р
одимые лица.
 Я плачу, и влажен мой хлеб от вина.
 Нас нет, но в крутых закоулках Тифлиса
 мы встретимся: Гия, и Шура, и я.
  
 Счастливица, знаю, что люди другие
 в другие помянут меня времена.
 Спасибо! - Да тщетно: как Шура и Гия,
 никто никогда не полюбит меня
.

 

Это о них – о моих незабвенных старших друзьях и наставниках, о Георгии Маргвелашвили и Александре Цыбулевском. Они утверждали: «Слово – Cвет – Бог». Но я понимала: «Слово – Избранничество – Время». То есть просто не понимала. Иногда мне казалось – что Стихи были всегда: они рождались из ритма и света и возвращали Свет. Они остались во мне от той маленькой девочки, окруженной сиянием любви и излучающей любовь, которая мечтала стать богом. Детство творит пространство живой души, и для него не существует проблемы «законности времён». Лишь значительно позже, когда интуиция уступает место работе чувств, мы начинаем различать под обломками чужих мыслей, на игралищах чужих страстей зыбкие очертания прообраза своей Судьбы. Но вместе с тем у каждого из нас, конечно, свой бог, впрочем, как и своё чистилище. Люди сами выбирают себе богов, хотя и называют это избранничеством. ТЫ ТО ЕСИ («ТЫ ЕСТЬ ОН»). Со мной навсегда – великомученики русского Слова и все те – кто приходил ко мне безлунными ночами. Мне казалось, что я ощущаю их дыхание. Меня упрекали в том, что я подражаю им, когда я даже не знала их имён. Что же, старые боги умеют переселяться. На Востоке верят, что у каждого человека бывает семь отцов и семь матерей. В нас спорят Времена, и – сбывается непредсказуемое.

 

* * *

 

Мои Учителя... Они ушли в святую тишину Безмолвия, но сумели передать нам – идущим навстречу – следом – свою безоглядную непоколебимую веру в то, что поэты правят миром, ибо Слово, несущее Любовь (читай – Свет), и есть Бог. Все они были бесконечно добры ко мне и причащали мою душу –  осеняя крестный путь.

 

Я ЗНАЛА ГЛАВНОЕ: ПОКА ЖИВА – ЕЩЁ ЖИВУТ СЛОВА НЕ СКАЗАННЫЕ МНОЙ.

 

 

 

 

 

 

Rado Laukar OÜ Solutions