21 июня 2024  11:50 Добро пожаловать к нам на сайт!

Русскоязычная Вселенная

выпуск № 20 от 15 октября 2022 года

Русскоязычная Молдова 

 

Владимир Лорченков

 

Прозаик. Родился в 1979 году в Молдавии. Окончил факультет журналистики Молдавского государственного университета, работал в региональном представительстве «Комсомольской правды». Первая публикация в 2002 г. в журнале «Новый мир». Лауреат премии «Дебют» (2003) в номинации «Крупная проза», шорт-лист в номинации «Малая проза» (2001), лауреат Русской премии (2007). Живет в Кишиневе.

Возвращение в Афродисиас

 

Я проснулся в пять часов утра от головной боли. Выглянул, щурясь, на балкон. Где‑то внизу туристом, опоздавшим на ужин, билось в пляж‑платформу не выспавшееся — совсем как я, — море. Справа шумел водопад. Я присел на кровать, чтобы собраться с силами и начать собираться, но снова уснул. Проснулся уже в автобусе, куда попал, без сомнения, как сомнамбула. Уселся на заднее сидение микроавтобуса, — пожалев о том, что не выбрал тур с большим числом участников, что предполагало бы большой автобус, — и постарался заснуть. Как бы не так! Впереди уже распинался гид. Маленький, полненький турок, по прозвищу Мустафа. Словно облитый сиропом, пухленький, он с самого начала решил, как они это называют, установить контакт с группой. О‑ла‑ла! Мустафа хотел туда, Мустафа хотел сюда. Мустафа хотел показать туристам аутентичную турецкую деревню, в которой они своими руками заварят аутентичный турецкий чай, — из аутентичных турецких пакетиков, прибавлял я злорадным шепотом, — нанести визит турецким рыболовам, которые на ваших аутентичных глазах, дорогие друзья, поймают в море несколько аутентичных турецких рыб…. Аутентичные сборщики аутентичных гранатов… аутентичные апельсиновые поля… Аутентичные местечки… Все было, как на подбор, аутентичным и ничто не входило в программу тура. Проще говоря, требовало дополнительной оплаты. Я поморщился при очередном «аутентичном» и постарался понять, откуда вдруг в лексиконе Мустафы, да и всех русскоговорящих турецких гидов, появилось это гадкое словечко. Не иначе, перекочевало сюда Одиссеем после многолетнего путешествия, — как образец коллекции Гуччи 2002 года добирается до какого‑нибудь Саратова в году 2013–м — из речи специалистов по рекламе. То есть, это я Мустафу заразил, понял я, и решил, что злиться не на кого. Как ни странно, злиться вообще ни на кого не получалось — и это все, отдавал я должное, благодаря Анталии. Место это настолько пропитано солнцем, солью, и безмятежностью, что я рекомендую поездки сюда людям, потерявшим родных и близких. Таким, например, как я. И хотя поездка моя намечалась в некотором роде служебной — я составлял путеводители для компании, организовавшей тур, — но и, в каком‑то смысле, должна была стать оздоровительной. Потому что я и был одним из тех, кто потерял близких. Точнее, близкую. Я потер глаза, их пекло. Над морем поднималось солнце, пока еще ласковое. Как молодая жена в начале брака, оно обещало лишь удовольствия. До изнуряющего зноя оставалось еще часа три. Именно поэтому группа и выезжала из отеля так рано. Туристы не должны были понять, что именно им предстоит, а когда сообразят, будет уже слишком поздно возвращаться в отель. Да и вообще — все поздно. Здесь, если вы отдали деньги, они к вам уже никогда не вернутся. Добро пожаловать в Турцию.

Солнце приподнялось еще на пару сантиметров, я почувствовал, как нагревается стекло, в которое уперся лбом. Виски болели. У соседнего отеля бегали люди в черных брюках и белоснежных рубашках. Судя по приличной, выглаженной и аккуратной одежде, речь шла об обслуживающем персонале. Что случилось, справился я у официанта отеля, занесшего чемодан в автобус. О, в соседнем отеле ночью произошла трагедия, сказал он. Какой‑то псих располосовал горло девчонке лет четырнадцати. От уха до уха. Нет, никакого насилия, умерла девственницей. Если, конечно, она еще ей была до этого всего… Нынче такие детишки пошли. Просто взмах, и голова почти отделена от тела. Да с нее кровь стекла быстрее, чем за минуту. Пошла на подростковую дискотеку и вот тебе. А все кусты, их на территории отеля должно быть поменьше. Вот у них в гостинице… Я закрыл глаза, притворился, что сплю. Служащий с огорчением замолк и удалился. За прошедшие сутки я спал, в общей сложности, час. Сначала была бессонная ночь в Кишиневе. С битьем посуды, дикими выкриками, тысячей лицемерных обвинений, из которых едва ли не половина придумана, чтобы уйти от обвинений в свой адрес, — контратаки, минные поля, засадные полки, обманные маневры… как все это напоминает войну! — потом такси до аэропорта. Думал отоспаться на заднем сидении, но куда там. В нашей дыре разговор по душам входит в сумму оплаты любой услуги. Да и услуг здесь нет! Они оказывают вам одолжение, все: таксисты, парикмахеры, сантехники, официанты, политики, чиновники, проститутки. Все они словно бы дарят тебе помощь! А что немного денег перекочует в их карманы из твоих… так это мелочь, пустяк, дружеская услуга, ничего не значит! Соответственно, никто и никогда не несет здесь ответственности за то, что делает. Наверное, поэтому я и нашел себе работу в Турции, обреченно подумал я. Турки ведь точно такие же. Куда ни кинь, всюду клин, вспоминал я русские пословицы и поговорки, книжицей которых запасся на время поездки, чтобы сделать текст для туристического агентства более живым и ярким. Их не устраивало больше — «на золотом песке райского пляжа, где ваши заветные желания медленно бьются о песок в ритме сальсы, подпевая волнам…». Они желали чего‑то экзотического, необычного, Этакого. Проще говоря, хотели три‑четыре раза отвергнуть результаты моей работы, перед тем, как принять окончательный вариант, обреченно понимал я. Который — вариант — будет представлять собой «на золотом песке райского пляжа, где ваши заветные желания медленно бьются о песок в ритме сальсы, подпевая волнам…». И спросить за это будет не с кого. Никто ни за что не отвечает в этом городе, в этой стране, в этом мире. Особенно — в этом мире. Таксист не оказался исключением. Он ехал на скорости 200 км в час, при этом безбожного опаздывая и плутая — в городе на миллион жителей! — вез в шикарном «Мерседесе», но с гигантской трещиной на лобовом стекле, курил и много матерился. Он все пытался понять, как это Майкл Джексон сумел побелеть, ведь кожа‑то у него — мать вашу перемать — изначально черная. Нет, скажите на милость, он что, в стиральной машинке процедуры проходил? Или его хлором отбеливали? Как, в конце концов, можно стать белым, если ты негр? После Джексона он перешел на обсуждение внешней политики США. Я изо всех сил поддакивал, потому что понял, что имею дело с сумасшедшим. Лицо у него было в шрамах, наверняка он служил в армии, настоящий мужик, понял я, и решил замаскироваться под такого же. Стал материться, предположил, что Майклу Джексону чистили шкуру — сраную шкуру! рявкнул я, — песком или каким‑то скрабом. Таксист довольно ощерился, распознал во мне своего. Пожаловался, что вокруг появилось много «голубых» — только этого еще не хватало, подумал я, и собрался дать отпор, когда полезет целоваться, но он увлеченно болтал, — и молодежь нынче пошла не та. Не та! Девки шарятся с первого класса, пацаны нюхают клей. Содом и Гоморра! Все девчонки проститутки, все пацаны — педерасты. Я кивнул, рассказал пару случаев, вычитанных в криминальной хронике газеты, где работал и которую почитывал по старой памяти. Честно говоря, выдумал их сам. Но водителю было уже не до того. Сирия! Ирак! Афганистан! Американский империализм — угрозы и последствия. Я выслушал лекцию на эту тему, изредка вставляя то робкие «да», то негодующие «нет». Ракеты дальнего действия, противовоздушные комплексы С‑200, С‑300, С — 450¸ партизанские бои в городе, столкновения на трассах, танковые прорывы, электронная разведка. Слушая нас, вы бы решили, что присутствуете на выездном заседании генерального штаба армии США. Не меньше! Щелкали клавиши компьютеров, пищали электронные устройства, висел над нами портрет четырех президентов в скале. На нас блестели погоны! Мы остановили угрозу американского вторжения в Иран, разобрались с террористами в Судане и зачистили залив в Сомали от пиратов, уладили экономические проблемы Южной Америки и вынесли суровое предупреждение кредиторам Греции. Депортировали всех черножопых из Европы обратно в их Африку несчастную, после чего, со спокойной душой, заселили опустевшие гетто трудолюбивыми, словно муравьи, работягами из Восточной Европы. Конечно, молдаванами! Наконец, прочитали мораль Эрдогану и его исламистам за то, что те снесли пару десятков скамеек в каком‑то там парке в центре Стамбула. Уф! Планета спасена! Теперь и перекурить можно. Хотя в салоне и так дышать нечем… Я глянул в зеркало заднего вида. Мы утирали пот, выглядели счастливыми, как старые приятели, не стесняясь друг друга, испускали ветры и вздохи облегчения. Особенно я — ведь вдалеке уже показался аэропорт, и мне плакать хотелось от радости, что я доберусь туда живым. По пути, кстати, мы видели десять‑пятнадцать аварий: перевернутые такси, разбитые руки, поломанные ноги, реки крови, текущие по асфальту к замусоренным стокам. Кстати, стоки! Проклятый уродец мэр… — начало было таксист. Но мы уже приехали. Он резко нажал на педаль тормоза, я ударился головой в лобовое стекло — понял, отчего оно все в трещинах, — и, потирая шишку, расплатился. Таксист, конечно, затребовал в три раза выше обычной цены, я, конечно, не пошел навстречу его требованиям, в общем, мы расставались не вполне довольные друг другом. Я выскочил из машины с сумкой в руках — именно поэтому предпочитаю ездить без багажа, чем меньше вещей, тем меньше шансов стать их заложником в руках гостиничной боя, таксиста, или какой другой нечисти, — и зашел в зал ожидания аэропорта Кишинева. Из динамиков доносилась народная молдавская музыка. Молдаване отчетливо старались преподнести себя всему миру, как туристическую достопримечательность: та самая музыка, исполняемая на инструментах, вырезанных из камыша, плакаты с изображением винограда на стенах, угрюмые пограничники в национальных костюмах, стойка приема документов в виде Сорокской крепости, таможенники в средневековых боярских балахонах. И везде — флаги, флаги, флаги. Евросоюз, Молдавия, Румыния. Румыния, Евросоюз, Молдавия. Все было замечательно, все было предусмотрено идеально, одна лишь беда: на все это великолепие угрюмо взирали лишь толпы молдавских проституток, летевших в Турцию, толпы молдавских чернорабочих, летевших в Россиию, и толпы молдавских горничных, с нетерпением ожидавших рейса в Италию. Никаких иностранцев нет, стараться не для кого. А молдаване… Все эти несчастные уродцы прекрасно знают, как обстоят дела у них дома, — поэтому и стремятся улететь от него как можно дальше, — так что обманывать их не нет никакого смысла. Ради чего вся эта мишура, никто толком не понимал. Даже я, хотя несколько раз составлял тексты для плакатов «10 вопросов, которые нелегальный мигрант должен задать сам себе» или «Как не попасть в ряды «живого товара». Даже немного на этом заработал! Стоя, как раз, под одним из таких плакатов, я позвонил. Набрал номер на мобильном телефоне, не глядя. Она, конечно, не взяла трубку. Я звонил несколько десятков раз, пока в трубке не раздался механический голос. «Абонент вне зоны доступа», сказал он. В припадке бешенства я швырнул телефон на пол, пластмассовая коробочка разлетелась фонтанчиком черных — с вкраплением разноцветных, это уже были детали электроники, — брызг. Это было так глупо… Но я почувствовал себя лучше. Как будто только теперь выбрался из дома по‑настоящему. Так что не стал собирать телефон и искать карточку, положившись на «бесплатный интернет в автобусе», прелести которых — и интернета и автобуса — не раз расписывал в рекламных буклетах. Разумеется, ничего такого в автобусе не нашлось: гид вполголоса объяснил мне, что руководство компании, понеся тяжелые убытки по итогам прошедших двух лет, — вообще, получена прибыль, просто не так много, сколько хотелось бы — решило экономить на всем, чем только можно. Убытки? А то. Директор компании, человек молодой, легко увлекающийся, выстраивал стратегию в зависимости от того, какая книга попалась ему на этот раз. Увы, он читал не Фолкнера, Стейнбека или, на худой конец, Селина. Чаще всего — откровения какого‑нибудь гуру от бизнеса. Поначалу — труд Билла Гейтса. Благообразный Гейтс заверял, что получать много можно, лишь много отдав. Неважно, речь идет об энергии, деньгах, словах, делах… Согласно ему, директор решил много потратить, чтобы много получить. Фирма приобрела парк автобусов, стала оказывать приятные услуги — бесплатный интернет, вода в поездке, и многое другое, — туристов встречали в аэропортах Анталии и Стамбула девушки в гавайских нарядах, гиды во время трансфера делали гостям массаж, по желанию, вам могли и отсосать, если, конечно, это не мешало вам рассматривать красоты города во время поездки из аэропорта в отель… Некоторых возили даже на вертолетах! Стоит ли говорить, что никаких результатов это не дало, дополнительными услугами с удовольствием пользовались все, но больше платить не желал никто. Дело шло к разорению. К счастью — для него, для него, — в руки директора попала книга уже Стива Джобса. Гуру бизнеса номер‑2 призывал к жесткой экономии и минимуму трат. Директор продал весь парк автобусов вместе с шоферами и теми случайными туристами, которые на свою беду находились в транспорте на момент сделки, уволил весь штат сотрудников, предложив им жить на гонорары за разово сделанную работу, и ликвидировал офисы. Бесплатный интернет есть и в «Макдональдсе»! Там, — в «Макдональдсе» — заседания совета директоров и проводились. И у него получилось! Все, к чему прикасался этот парень, становилось золотом. Моим начальником работал сам Мидас! Он брал вашу руку, затем отпиливал ее, и вырученное золото сдавал по цене лома. С прибыли выплачивал вам жалование, и покрывал убытки. Теперь, если фирма отправляла путешественников в тур, она просто нанимала: водителя, гида, услуги на раз. Спросить было не с кого. Вы ехали в путешествие, словно на кишиневском такси в аэропорт. Так что, в каком‑то смысле, для меня ничего не поменялось, и когда я уже оказался в Анталии. Только здесь я, — глядя на пальмы по обеим сторонам дороги от аэропорта, — обсудил внешнюю политику США с гидом, а не таксистом. С облегчением прошел в холл отеля, — много стекла, света, и позолоты, как здесь любят, — взял ключи от номера и поднялся наверх. Все это время — чего лукавить, с первого же шага за порог, после которого я услышал грохот захлопнутой за спиной двери, — я разговаривал с одним‑единственным человеком. Со своей женой. Я составлял для нее пространные письма, оттачивал изысканные монологи. О том, какая же она сука, как я ненавижу ее, какое бешенство она будит… Во время таких отрывков я чувствовал себя настоящим Отелло, хотя ревновать было не к кому, но речь‑то шла не о том, а о боли и ненависти, а их я чувствовал так же хорошо, как анталийскую жару, или рев самолетов, то и дело садившихся возле моего отеля на взлетную полосу, чересчур короткую. Ее можно было бы сделать и длиннее, но к чему тратиться на лишние пару тонн бетона? Отнимать кусок благословенной земли, на которую можно навалить еще десятка три пластиковых шезлонгов, а к ним привязать туристов, чтобы выкачать еще денег? Евреи… Да они дети в сравнении с турками! И хотя мой гид придерживался несколько иного мнения — я с ужасом ждал предстоящих лекций на тему международных отношений, — в этом‑то переубедить меня невозможно. Слишком хорошо я знал и тех, и других. Еврею не нужны деньги. Он артист, ему важно самому поверить в могущество своей нации и, — как и полагается хорошему артисту, — убедить в этом всех окружающих. Даже если это закончится плохо для него самого. А ведь случалось! Вспомним Вторую Мировую Войну! Наверное, они, эти бедолаги, шли в газовые камеры с чувством глубочайшего удовлетворения, осознавая, что перехитрили всех, пусть даже и ценой собственной жизни. Турки — совсем другая история. Я неплохо представлял их нравы, ведь жизнь на Балканах, столетиями лежавших под османской пятой, не прошла для меня даром. Но увиденное превзошло все ожидания! Во время первой поездки я только и делал, что разевал рот и вертел головой. Как рыба на консервном заводе! Турция и оказалась настоящим заводом. Только консервы здесь делают не из рыбы, а из туристов. Вас подвешивают на крюк за ребро сразу же в аэропорту и волочат по улицам, — вы роняете кишки и поливаете мостовую кровью, — к самому отелю. По пути по обеим сторонам этой ужасающей фабричной линии стоят толпы народу. Они смеются над вами, тыкают в вас пальцем. Словно леди Годива, чувствуете вы себя обнаженным и беззащитным, словно сэр Рейли, которого тащат на казнь на повозке по заплеванной мостовой. Не забывайте, что речь идет о Турции. Здесь за Годивой наблюдали бы тысячи жадных глаз, они бы вытрахали ее одними взглядами, они бы фотографировали ее дефиле, снимали его на видео. Наверняка, старались бы и себя радом с ней сфотографировать! Но вот, вы приехали в отель. Тут вам вспарывают брюхо, и вытаскивают драгоценности, кольца, монеты. Аккуратно чистят от жабр и чешуи. Сдирают кожу. Она пойдет на «аутентичную турецкую кожу» для сумочек, перчаток и кошельков. Вас стригут, чтобы набить вашими волосами «аутентичных турецких кукол», которых вам же и продадут. Конечно, в кредит! Ведь денег у вас не осталось, деньги, это первое, что отбирают здесь. Снимают сливки. После волос и кожи придет черед зубов — аутентичные турецкие шахматы — и костей (аутентичные удобрения для аутентичных апельсинов). Вашу одежду отберут, чтобы отвезти ее на фабрику в Измире, где на нее наклеят этикетку «Лучший турецкий текстиль», вашу обувь загонят коллекционерам как «аутентичные турецкие туфли середины 20 века». Их вынесет на блюде из серебра седенький турецкий антиквар с прищуром Орхана Памука и глазами мудрейшего из смертных. О, этот мудрый взгляд. Чем мудрее взгляд человека в Турции, тем меньше классов образования он получил. Взгляни на вас человек, который не умеет читать и писать, вы окаменеете, как будто вас заприметила Медуза Горгона. После того, как вы останетесь нагим, и вашу плоть разделают на консервы, они сольют с вас кровь — направление медицинского туризма стало в Турции делом государственной важности, проквакал гид в микрофон, — и, наконец, приступят к душе. Все, все пойдет в дело! Дахау и Освенцим бледнеют в сравнении с Турцией в каком‑то смысле. Евреев в концентрационные лагерях хотя бы хоронили, пусть и без соблюдения всей торжественности церемонии. В Турции вас, после того, как вытягивают все мыслимые и немыслимые соки, препровождают к границе, где дают мягкого пинка, от которого вы летите до самых до окраин, приземлившись в снегу с ошарашенной физиономией и кучей ненужных покупок в руках. Конечно, вы приобрели их втридорога! Что, ехали всего лишь взглянуть на достопримечательности? Но пусть вас утешает, что вы хотя бы выбрались из Лабиринта, хоть как‑то выпутались из этой авантюры. В концлагере, если уж ты сдох, то ты сдох. Тебя, пусть и без церемоний, но хотя бы выбросят в яму. Здесь же ты еще и оплатишь все это — а если у вас нет наличных, то мы пришлем счет в ваш отель, дорогой гость, — да еще и чаевые могильщику дашь, и только попробуй подарить меньше, чем он рассчитывал. Твою могилу обольют презрением. Да и будет ли что‑то в этой могиле? Твое лицо пойдет на трансплантацию, твои почки подарят герою войны с курдским сопротивлением, и все это — без малейшей злобы. Это в здешних местах еще со времен Эллады. Они видят мир насквозь, каков он есть. Материя, чистая материя. Здесь убавил, тут прибавил. Они не добры и не злы. Если бы за убийство детей в Турции полагались деньги и щедрые чаевые, они бы убивали детей. Если бы платили за спасение детей, они бы спасали детей и так же нетерпеливо ждали чаевых. Они все вокруг рассматривают исключительно как возможность для обогащения. Если есть добро, то зачем же ему пропадать? А кто добро? Да вы и есть добро. Вы — добротная вещь, хорошая штука, пригодитесь в хозяйстве. Тут давно уже никто не работает. Все живут за счет таких идиотов, как вы. Ну, или я, подумал я, постаравшись хотя бы на минуту прекратить свой мысленный диалог с женой. Я разговаривал с ней сутки с небольшими. Иногда менял пластинку. Жалел ее, признавался в любви, просил простить и, вполне вероятно, начать все сначала? Иногда, дойдя до точки в положительном смысле, ступал на другой край искривленного пространства наших с ней отношений. Проклинал, жестоко упрекал. Вмиг она переворачивалась терпящим бедствие кораблем. Минуту назад он плыл, нес гордо себя под облаком парусов, а вот уже — кусок мокрого дерева и тряпок, раскисших в водорослях грязного Саргасова моря. Я переворачивал ее, как песочные часы. Прекрасная маленькая грудь, как раз по мою ладонь, грудь, не опустившаяся за пятнадцать лет брака ни на сантиметр, превращалась в уничижительные маленькие сиськи, прекрасные волосы — в постоянно валявшуюся на полу волосню, ангельское терпение и железная выдержка — в равнодушие жвачного животного, страсть — в нимфоманию, верность дому — ленью и нежеланием работать, доброта — мягкотелостью… А потом — все наоборот. И вот я уже раскаивался во всем том, что наговорил, пусть и мысленно. И вот, разбросанная на полу волосня взлетала и поднималась в прекрасную пышную прическу, маленькие сиськи по волшебству оборачивались небольшой высоко поднятой грудью идеальной формы, круглую и твердую, а мягкотелость оборачивалась добротой, нежелание же пропадать в каком‑нибудь плохо освещенном офисе за сто долларов в месяц — верностью дому, большому, светлому и красивому, дому, какой был только у нас, и наших детей. Что будет с ними, как они воспримут развод. Будет ли развод? Хочу ли я его? Хочет ли она? Проклятая сука. Святая. И то, и другое. Иногда мне казалось, что она — просто статуя из Археологического музея Стамбула, удачная мраморная копия греческой Афродиты, — но копия римского периода, и поэтому достаточно ценная, — и что у нее нет никаких человеческих черт. И это я оживляю их, воображая то прекрасными, то ужасными. В зависимости от настроения. Словно Солнце, я играю с изображением жены, выставляя ее в приглядном, или неприглядном свете. Конечно, не все зависит от меня, о нет. Есть еще и облака, и затмения, и шторы на окнах, в конце концов. Есть туповатый охранник, который, — вместо того, чтобы влюбиться в одну из прекрасных каменных женщин, чей покой он стережет, — играет в игру «змейка» на своем мобильном телефоне. «Змейка»! Если бы я увидел хоть раз сторожа в турецком музее с книгой в руках, я бы расплакался. Но вечно — лишь мобильные телефоны. Наш гид, Мустафа, представившийся преподавателем университета, исключением не оказался. Никаких книг! Мобильный телефон. Ролики, игры. Смешные картинки. Настоящий профессор! Турецкий Леонардо да Винчи, не иначе. И смотрел он на нас, как великий художник — с легким презрением и скептической улыбкой. Единственный, кто заслужил более‑менее сносного обращения, — это я. Мустафа не знал, что я из себя представляю. Ему сказали, что в тур поедет журналист компании, поедет для того, чтобы сделать описание для рекламного проспекта. Но все ли это, вопрошали беспокойно глаза Мустафы, которые я ловил изредка в зеркале заднего вида (он уже сидел в автобусе, рядом с водителем). Не обманули ли его? Не красивая ли легенда моя профессия? Не еду ли я в качестве своего рода инспектора, проверяющего? Нет ли тут дурного умысла, интриг? Может быть, Мустафу хотят снять с маршрута, беспокойно думал Мустафа, со сладкого, жирного маршрута, на котором так здорово ощипывать и разделывать туристов? Козни недоброжелателей‑гидов, случайность, или твердое намерение владельцев компании уволить его, Мустафу? Вот что занимало бедного толстенького турка в белых брюках, белой рубашке и белых туфлях — воплощенный советский Рио де Жанейро, где все бродят в белых штанах, — и вот что я читал в его глазах, которые он прятал за черными, как в кинофильме «Матрица», очками. Я перестал, наконец, жестоко в мыслях упрекать жену в том, что она не любит, ненавидит и презирает меня, делает меня несчастным, — хотя она, уверен, в это самое время в мыслях уверяла, что любит, обожает и ценит, — отвернулся от нее, и вернулся в Анталию. Посмотрел в окно. Было шесть утра, из отеля выходили первые путешественники нашей группы, стыдливо порыгивавшие после ужасающей бараньей колбасы на завтрак — видимо, баран был вскормлен на аутентичной турецкой сое, потому что ничем, кроме сои, эта колбаса на вкус не отдавала, — и забрасывали свои чемоданы в багажный отсек микроавтобуса. Водитель, конечно, им не помогал. Значит, и чаевые потребует невероятные. После погрузки багажа люди исчезали в поле моего зрения в окне, чтобы возникнуть при входе в автобус. Лица у всех были измученные. Дискотека, гремевшая под окнами до четырех утра, никому не оставила шансов выспаться. Море под полной луной билось где‑то внизу в ритме песни про морскую черепашку по имени Наташка, и я проклял под утро всех черепах и Наташ мира. Автобус, между тем, заполнялся. Когда все места оказались заняты, водитель включил зажигание, и гид поприветствовал всех нас, сказав: 

— Добро пожаловать в двухнедельный тур «Путешествие в Афродисиас»!

 

Капуташ

Само собой, сказал он не так. У нашего гида был акцент. Акцент? Черт знает что! Каша во рту, опилки в голове, яд на устах. Только и делал, что глядел на всех со змеиной улыбочкой, да пришептывал.

— Силющай, силющай…

И «добро пожаловать в двухнедельный тур «Путешествие к Афродисиасу» в его устах звучало, как:

— Дабро пжяльвать в дивухнидлный тюр путшествий в Афрдисис.

Говорил он ужасно, безграмотно, бездарно… Но с невероятным апломбом! Так пишут современные русские писатели. И, как все они, гид Мустафа считал себя гением. Он не смущался. Стеснение — не для турецкого мужчины, особенно, если он занят в туристическом бизнесе. Мустафа искренне был уверен в том, что ВЕЛИКОЛЕПНО владеет русским языком. Между тем, хуже него говорили только пограничники в аэропорту Анталии, смотревшие на меня неодобрительно из‑за бороды. Им, видите ли, не нравилась моя борода. Она делала меня не чень похожим на толстого, одутловатого мужчину, запечатленного на моем заграничном паспорте Республики Молдавия. И плевать им, что в том же паспорте есть вклеенная виза Канады, на которой тот же самый я изображен уже с бородкой, уже похудевший. Они хотели денег. Силющай, силяющай. Нет, нет, все очень честно. Турция — страна, победившая коррупцию. Так что они хотели денег не лично себе, они хотели, чтобы я пополнил бюджет их замечательной республики, созданной выдающимся гением Ататюрка — силющай — на обломках Османской империи, да будут прокляты ее дни. Они требовали от меня штрафов, требовали, чтобы я переснялся, требовали… Чего только они не требовали! Когда я, наконец, перешагнул линию таможенного досмотра, у меня не оставалось сил. Ну и что! Двое дюжих молодцев подошли ко мне, взяли аккуратно — этого у них не отнимешь — под локотки, и перевернули. Стали трясти. Потом отпустили. Велели прыгнуть. Я подчинился. Звякнула мелочь. Отлично, проходите, воскликнул один из них. Вдалеке позвякивали мелочью другие туристы, которым велели — всем! — при переходе государственной границы Турции подпрыгнуть. Если мелочь зазвенела — проходи. Нет денег? Пошел вон! Депортация без права въезда в будущем. Даже если ты забронировал отель, даже если ты купил билеты, и обратный билет в том числе — плевать! В Турции нужны люди с деньгами. В Турции не нужны люди без денег. В Турции вообще не нужны люди, потому что в Турции нужны деньги. Не собираешься покупать сувениры? Отстегнуть дорогому Ибрагиму за то, что он почистит твой обувь? Сделать маленький подарок Кемалю за то, что тот вырвет из твоих рук чемоданы — бросить их на землю у автобуса, и протянуть руку с «грацией и достоинством восточного человека»? Так на кой ты вообще приехал? Прочь, пошел вон, дрянь! Турции нужны деньги, чаевые, подарки. Пограничник, а может и таможенник, а может и просто невесть кто, вернул мне смятые банкноты, вылетевшие из карманов при перевороте. Он был спокоен, он знал, что делает! Он предвидел, что эти самые банкноты у меня без зазрения совести вынут из карманов уже в Турции. Улыбнулся, гавкнул мне что‑то про «добро пожаловать» и я прошел в аэропорт. А потом и на улицу, нырнув в жаркий и влажный климат Анталии, словно в парилку. Вдалеке улыбался гид, отвозивший людей из аэропорта в отель. Улыбался не мне! Деньгам, которые я, конечно же, буду вынужден оставить на «чай». Чай! Если собрать всю сумму, оставленную мной на «чай» в Турции, можно сварить тонны, нет, миллионы тонн чая! Зеленый, черный, с жасмином и бергамотом. Может быть, с кровью девственниц? Пожалуйста! Желаете с кожей жаб, веретеном, кустами омелы, драгоценными рубинами? Нет проблем! Мустафа угостит вас чаем за мой счет, за ваш счет, за счет всех, кто только когда‑либо ступал на эту гостеприимную землю. Она тонет в чае, она заполнена им до самого неба. Турки не едят. Они пьют чай, деньги на который вы им оставили. Причем вам они и глотка чая не предложат. Никогда, о, нет! В отеле никаких напитков! Только еда включена в счет. Надо ли говорить, что напитки стоят в 100 раз больше своей цены? Вы покупаете стаканчик воды на вес золота, вы отстегиваете за чашку чая три тысячи евро, вы платите за баночку «Колы» состояние. Ведь вам хочется пить. Они солят. Они перчат. Они хотят, чтобы вы стали, словно дракон, пожирающий дев. Все, что они хотят, это чтобы вы залили пламя, бушующее в вас. Чем? Нет, не водой. Деньгами! При этом сами они постоянно пьют. Чай, воду, кофе. Они смотрят на вас насмешливо, держа в руках стакан, и ждут, когда вы, — выпаренный жарой до состояний выжатой губки, — раскошелитесь. Пили пилоты, переглядывавшиеся в ночном небе над Средиземном морем, пили таможенники, пили пограничники, смотревшие в черные экраны — они не включали свои компьютеры, зачем, это одна видимость, фикция, гигантская декорация, как и вся Турция. Вот и Мустафа пил. В руках он держал стаканчик с чаем и смотрел на группу с улыбкой пастуха, осматривавшего стадо. Кто‑то пойдет на убой, кого‑то раздерут на части в честь начала весны, а кто‑то станет постоянным источником молока и сыра. Единственный, кто его не радовал, был я. А, да, еще и фотограф! Смазливый, расторопный паренек лет тридцати, нервный, шустрый, скользкий, как угорь, как жаба, весь словно покрытый слизью… Он жил в Турции уже семь лет, поделился он со мной. Фотографа звали Ренат. Он доверительно общался со мной, потому что видел во мне товарища по приключению. Или по несчастью, это как посмотреть. Он говорил по‑турецки, это наполовину снижало вероятность того, что нас с ним обсчитают, обманут, обкрадут, ограбят, изнасилуют, затерроризируют, подвергнут санкциям, расстреляют, унизят, обгадят. Так что я обрадовался ему. Зря! Он оказался болтлив, как настоящий турок. Говорил, говорил и говорил. Даже понимая, что ему от меня не добиться ни уступки, не получить ни копейки, он все равно говорил. У меня сложилось впечатление, что он заговаривал сам себя, как факир — змею. За три минуты я узнал от него все: как он рос, какие сложные отношения были у него с бабушкой, что изучает в университете Стамбула его сестра, каких телок он натягивал прошлым летом, и вообще, как он их натягивает, его мнение относительно композиции, кадра, волнений в Эквадоре, цен на мясо в Приамурском крае. Рот его не закрывался. Я отнесся к этому спокойно. Уже не первый раз был в Турции, знал, что они все такие. Несчастный парень просто заразился. Должно быть, где‑то в лавке сувениров в Измире — а может быть, в магазинчике пряностей в Эфесе, или супермаркете в Стамбуле, — его поймал какой‑то болтливый турок, и поимел прямо в уши. Своим черным, блестящим, влажным от слюны языком. Засовывал его парню в ушные раковины, вертел им, вращал его, старался потрогать как можно больше и глубже. И парень заразился. На следующий день проснулся, а язык — гляди! — уже был такой же длинный и болтливый, как у всякого турка. Фотограф как раз вертел им у моего лица, когда я попросту отвернулся и сделал вид, что сплю. Не беда! Он достал зеркальце и стал разговаривать с ним. Мустафа ласково кивал ему и пришептывал.

— Силющай силющай, — причмокивал он, пересчитывая туристов, забиравшихся в автобус.

Я тоже их бегло осматривал Суворовым перед строем чудо‑богатырей. Гид, молчаливый водитель — дело оказалось просто в том, что он был родом откуда‑то из восточной Турции и совсем диким, — фотограф, я. Стало быть, четыре. По японским меркам, очень плохое число. Они боятся его, как мы — тринадцати. Потом появилась парочка из Крыма. Невысокий, нагловатый мужичок с маленьким барабаном вместо живота, и его жена — с красивыми, ровными, крепкими ногами. Вот это ляжки! Они напоминали ноги моей жены. У меня моментально встал, я прикрылся блокнотом. Следующим стал мужчина лет пятидесяти из Подмосковья. Он со всеми был вежлив, постоянно улыбался. Меня это не обмануло. Я знал, что с ним что‑то не так. И мои ожидания он оправдал, как делают все, впрочем, люди, которых я вижу слишком хорошо. Не буду забегать вперед! Мужчина мялся, жался, краснел, пыхтел. Он за все извинялся, скакал с одного места на другое. При этом в любой момент он мог ударить вас по макушке топором, а потом отлить на труп. Он сказал мне, что приехал из Зеленограда. Тихий, академический городок под Москвой. Население нашего городка, с гордостью поведал он мне, насчитывает почти два миллиона жителей. Два миллиона Раскольниковых! Нет, кроме русских, там живут и азербайджанцы, и дагестанцы, и другие народы, населяющие Россию, сказал он мне с гордостью. Мы живем в мире и согласии, сказал он мне. В городе есть три библиотеки, восемь домов культуры, четыре градообразующих предприятия, сказал он мне. Надеюсь, он не слишком меня утомил, сказал он мне. Нет, нет, что вы, сказал я ему. Он улыбнулся тихой, скромной улыбочкой, и я понял вдруг явственно, что ему плевать было, утомил он меня или нет, да и вообще, что я по его поводу думаю. При этом он распинался в комплиментах, уверяя меня, что для него очень важно, что я по его поводу думаю, и не утомился ли я случаем. Он оглядывал меня, словно скульптор — камень. Это отличалось от жадного интереса турок. Их, турок, интересовал только кошелек, только выгода. Этого же — душа. Он хотел поиметь меня и весь мир без остатка. В общем, обыкновенный русский. После него в автобусе появился большой, белобрысый мужчина без ресниц. Он приехал к нам из Екатеринбурга, поздравил нас — и себя — с этим гид. Само собой, не обошлось без болтовни о хозяйке Медной горы, о малахите, сказках Бажова и тому подобной ерунде. Мужчина с Урала поделился с нами удивительной новостью. Оказывается, сказал он нам, в Екатеринбурге пролегает граница между Востоком и Западом, между Европой и Азией. Поэтому некоторые ученые склонны считать, что Екатеринбург на самом деле был обозначен в некоторых летописях как Стамбул, то есть, Константинополь. А дальше исследователи просто все напутали. Крестовые походы, осада арабами, падение после штурма янычарами Мехмета Завоевателя — все это было в Екатеринбурге. А в Стамбуле? А в Стамбуле не было ничего! Таковы факты, он вычитал их в журнале «Очевидное — невероятное»! Публика аплодировала. Гид слушал внимательно. Я уже слышал, как он рассказывает все это следующей группе. У меня не было ни малейших сомнений, что он понятия не имеет об истории страны, в которой живет. Это же турок! Почему турок нет на Луне, спросил меня как‑то в Стамбуле паренек, учившийся в Лондоне и потому хоть что‑то, пусть и приблизительно, о нормальной жизни представлявший. Я понятия не имел. Ну как же! Турок нет на Луне, потому что на Луне нет сигарет и футбола. И верно. Покурить и посмотреть матч по телевизору. Больше их ничего не интересовало. А, простите. Еще — секс. Вернее, даже не он, а социальный статус, который придает вас секс с красивой женщиной. Или с некрасивой. Или не с женщиной. Плевать. Главное, чтобы секс был с гражданином другой страны. Это важно для турок. Конечно, не так, как сигареты и футбол… Мустафа как раз закончил рассказывать нам про работу в отделе полиции, где он допрашивал русских проституток, закурил, и начал было про очередное противостояние между «Галатасараем» и «Фенербахче». В этот момент в автобусе появились две пожилые женщины. Из Москвы. Одна из них представилась редактором журнала про растения. Назывался он то ли «Овощ» то ли «Флора». Как‑то так. Всем она сунула по визитке, само собой, на ней был нарисован листочек. К счастью, не фиговый. Женщины заняли свои места впереди и степенно поправили шляпы на головах. Знаем ли мы, какое в Турции страшное солнце, спросили они. Я хотел было напомнить им, что солнце везде одинаково. Что это вообще, Солнце, звезда, благодаря которой на планете земля существует жизнь, и, куда бы вы не поехали, оно останется везде одним и тем же. Антарктида, Южный полюс, северный, Гренландия, Исландия, Австралия, Тропик Рака, Козерога, Париж, Молдавия. Какое бы Солнце вам не светило в этих местах, это все равно — одно и то же Солнце. Но едва я собрался это сказать, как женщины переключились. Они рассказывали о своих детях, своих внуках. Им плевать было на мое мнение по тому, или иному поводу. И не только им. В туристических поездках люди стараются выплеснуть на вас как можно больше информации о своих жизнях, о себе. Вы для них не партнер, даже не партнер по бою. Вы для них просто «груша». Они — знай колотят по вам своими языками, вот и все. Так что я заткнулся. В конце концов, какое право я имел их осуждать? Я такой же. Мне было плевать ни них так же, как и им — на меня. Я посмотрел в окно. Садился самолет, он мигал красными огнями, двигатели ревели. Из‑за шума я не заметил, как в автобус вошли еще две женщины. Одна из них была загорелая, как турчанка. Наверняка, с крайнего Севера, подумал я. Так оно и оказалось. Она родом из Новосибирска, там было минус тридцать, когда она улетела. Минус тридцать? Нет! Минус сто! Мороз ломал железо, автобусы разлетались в клочья, провода осыпались прахом. Один мальчик вышел на улицу, и вернулся снеговиком. Ну и тому подобные россказни. Как и всякий человек, жаждавший привлечь внимание, она налегала на небылицы. А что может дать большую почву для фантазий, нежели климат? Живи она в Австралии, она бы рассказала нам, как за людьми охотятся гигантские кенгуру. Но она из Сибири. Так что мы прослушали несколько историй об уссурийских тиграх. Ко мне она едва было не потеряла интерес, когда услышала, что мне доводилось бывать в этих местах — лжецы ненавидят свидетелей так же истово, как и преступники, — но потом оживилась, увидев мой молдавский паспорт. О, Молдавия! Чепрага, вино, виноград, виноград белый, виноград красный, розовый, кукуруза, лоскутные поля, солнце, небо, воздух, мир, труд, май. Днестр, синее небо, белые облачка, доброжелательные крестьяне, вино, вино, вино и еще раз вино, грецкие орехи, опять вино, вино, подвалы в городе Крикова, приезд Брежнева, мой белый город, ты цветок из камня. Она вывалила на меня всю свою мусорную корзину штампов. Плевать ей было, какая Молдавия на самом деле! Она хотела только одного — выговориться. Так что я вежливо слушал. Ее подруга, не выдержав, добавила слегка грязи, щепотку дерьма, легкий укол. Как там Тирасполь, спросила она меня. Это ведь уже не Молдавия, сказала она. Что я мог сказать? Мне были глубоко безразличны и Тирасполь и Кишинев, и виноград и вино, и Чепрага и Ротару, и Днестр и Лотяну, мне было плевать на все это. В моем паспорте стояла открытая канадская виза, и я собирался в ближайшие месяцы переезжать в Монреаль. Но ничего такого я им не сказал. Я просто согласился с тем, что Приднестровье — русская земля, и никогда не было Молдавией, подтвердил, что в квартире каждого молдаванина есть подвал, в котором хранится бочка с вином (а у каждого русского, стало быть, по ручному медведю, а у еврея — по своему, персональному погромщику), и что молдаване пьют его с пеленок. Как оно на самом деле, я понятия не имел. В конце концов, я не молдаванин, и у меня в семье ни одного молдаванина нет. За исключением, конечно, жены, но дело у нас шло к разводу, а раз так, то какой смысл мне был распространяться о ней перед этим странным сборищем случайных людей? Они рассказали мне про своего друга, велогонщика из Молдавии — они говорили «молдова» и каждый раз я морщился от этого, как от зубной боли, — про своих приятелей, которые поставляют бизнесменам в «молдову» прессы, благодаря которым из виноградных косточек выжимается масло… Я уже начал путаться в именах, фамилиях и датах. К счастью, тут включился фотограф, протиравший свои окуляры, линзы, штативы. Он подхватил беседу, женщины из Новосибирска, было, обрадовались, отстали от меня, как пиявка — от высосанной до белизны ноги, в расчёте поживиться новой жертвой, но не тут‑то было! Фотограф был сами с усами! Он просто использовал это, чтобы начать гадить в их головы самому. Плевать ему на прессы для косточек, совершенно равнодушен был к гонщикам из Молдавии или Новосибирска. Он просто с солнечной улыбкой начал болтать о себе, и о том, что важно для него лично. Читали ли дамы Коэльо, спросил он. Знают ли они, какие переживания он, фотограф Ренат, испытал, когда разошелся со своей подружкой из Белоруссии? Сибирские женщины приуныли. Я слегка переместился от трескотни к окну, глянул на часы. До конца сбора группы оставалось пять минут. В это время из отеля вышли две женщины. Совершенно очевидно, родственницы. Мать — еще стройная, но уже постаравшаяся отказаться от своего женского естества. Наверняка она сделала это с облегчением. Она была из категории тех, кто радостно вздыхает, когда секс перестает играть важную роль в их жизни. Все они твердят одну и ту же фразу какого‑то дурака, который на склоне лет сказал, что перестать заниматься сексом это все равно, что не находиться больше в седле на норовистом жеребце. Что же, раз так, я предпочитаю умереть в седле. Но она была не из таких. Единственное женское, что у нее осталось, что она не сумела вытравить, был зад. Он смотрелся на ее теле как пришелец из космоса, оккупант, что‑то инородное. Зад и ее обладательницу сопровождала дочь. Ей еще предстояло пройти путь матери, но она, совершенно очевидно, уже шла по нему. Она не знала/, что делать со своим телом, и с нетерпением ждала старости, чтобы поскорее плюнуть на него. Крепкая, скорее чуть полная, белокожая девушка с чертами лица, чем‑то напоминавшими реконструкции Герасимова. Если древние славяне на территории угро‑финских племен и правда существовали, то, безо всяких сомнений, они выглядели именно так. У девушки была большая грудь, чуть выпирал живот, она была одета в короткие шорты, майку, и накидку с капюшоном, которым собиралась прикрывать свою чересчур белую кожу от так называемого турецкого Солнца. Она не была красивой, но и не была некрасивой. Все зависело от того, как вы на нее посмотрите. Я, между тем, был второй день без секса — само собой, перед скандалом и после скандала (перед следующим скандалом), мы с женой ожесточенно, как и полагается врагам, трахались, но это было давно, целую вечность назад — поэтому глянул на нее с интересом. Постарался подавить его в себе. Девушка оживленно беседовала с матерью, у нее была странная, раскачивающаяся походка, она не выглядела женственной. Вела себя с матерью, как товарищ. Наверняка, окажется дурой, подумал я. Так оно и случилось. Она поступала, как идиотка. Едва зайдя в автобус, засыпала гида вопросами об истории Анталии — я злорадно отметил, как бедолага начал пыхтеть и отдуваться, врать напропалую, и что‑то там выдумывать, врал прямо с чистого листа, ставил ложь на рельсы с колес, он понятия не имел об истории, — уронила три раза сумочку, задела пять раз соседей, четырнадцать раз извинилась. От нечего делать я считал промахи. Она пожала мне руку — плюс один! — и представилась. Оказалось, что ее зовут Анастасия. Ну, хоть что‑то от женщины! Анастасия уселась передо мной, и я смог спокойно наблюдать ее затылок. Родинки на белой коже, выглядывавшие из‑под редких волос, выглядели волнующе. Еще один плюс. Я решил постараться видеть в людях только положительное, так что постарался взглянуть на Анастасию доброжелательно. В конце концов, у нее была неплохая фигура. Но то, как она обращалась со своим телом, губило все на корню. Есть такие женщины, которые не понимают, что им со всем этим делать — я говорю о груди, бедрах, заднице, клиторе, вагине. Они словно мужчины, которым по ошибке выдали не ту оболочку. А те по рассеяности взяли, да расписались. Вот и Анастасия выглядела такой. На свою грудь она смотрела с недоумением, когда садилась, то приподнималась и с удивлением оглядывалась на задницу. Как эта штука оказалась на конце моего позвоночника, словно говорил ее взгляд. Задница не отвечала, это углубляло ступор, продлевало недоумение. Анастасия снова садилась, но мир не становился для нее понятнее. В общем, выражение легкого недоумения так и застыло на ее лице. Навсегда. 

Анастасия с матерью — та уже делилась с соседками, откуда они приехали, Нижний Новгород, мы из купцов, — уселись, и автобус тронулся. Я пересчитал. Нас было четырнадцать. Неплохо, если учесть, что это мое любимое число. Конечно, все дело в эгоизме, утверждала жена. Я родился четырнадцатого февраля, и всячески эксплуатировал дату своего рождения, чтобы переспать с как можно большим количеством тех, кого моя жена называла шлюхами клятыми. Послушать ее, так в мире только одна порядочная женщина, и это она сама. Я понял вдруг, что нас в автобусе пятнадцать. С моей женой. Ирина, извини, вежливо, но твердо, сказал я, и мысленно открыл дверь. Выпроводил ее из автобуса, помахал рукой. Она пустила слезу, но я эти фокусы знал, так что никак не отреагировал. Вернулся на место, — не уходя с него, — и стал смотреть в окно. Отель сменили пальмы, их — равнинный пейзаж, а потом и горный. Мы ехали к пляжу Капуташ. Описанный в путеводителе, как самый красивый пляж Турции — это действительно так — он несет на себе бремя рекламы всего региона. Если вы видите красивую фотографию райского пляжа, и слово «Турция» где‑то рядом, то, о каком бы регионе ни шла речь, она идет о Капуташе. Дело вовсе не в красоте пляжа, который, повторюсь, красив, как рай. Это и есть рай! Но что туркам с того? Плевать им! Капуташ они используют для съемок исключительно потому, что он ничей. Единственный бесплатный пляж Турции. Дикий, и потому бесхозный. Принадлежи он кому‑то, хозяин бы непременно заломил дикую цену за право фотографировать пляж для рекламных проспектов! Но, к счастью, Капуташ — достаточно далеко от отелей, и просто находится по дороге от Анталии к античному городу Фазелис, куда мы направлялись сначала. А раз посещение пляжа бесплатное, разве могли мы удержаться от того, чтобы включить его в свой маршрут? Разумеется, нет! И, конечно, это слегка поднимало стоимость тура. Все, что даром, в Турции включают в цену, вписывают в счет. Дышите воздухом? Отлично! Подарок от принимающей стороны. Упал луч Солнца? Замечательно! Это маленький презент от гида. Был запор, наконец‑то просрались? Великолепно! Это — от всей души, это от нас. Турецкое радушие, турецкое гостеприимство. Все для дорогих гостей. Я отвлекся от созерцания видов, и вслушался в монотонный бубнеж гида. Тот развлекал группу в пути до Капуташа. Рассказывал им про то, какие они, мусульмане, добрые и какое неверное представление о них дают СМИ. Причем, никто его об этом не спрашивал! Но он был настоящий турист, наш Мустафа. Ему срать было, что вы думаете, что вас интересует и вообще, о чем вы хотите поговорить или узнать. Срать, и все! У него просто были кое‑какие мысли, некоторые идеи, и он элементарно желал вывалить их на вас, выгрузить поднятием кузова самосвала. Сейчас вот ему хотелось посетовать на этих проклятых европейцев, которые очерняли его любимую Турцию, его обожаемый ислам. Группа слушала внимательно. Мустафа разглагольствовал.

Для начала ему захотелось поговорить про ислам и христианство. Не то, чтобы это хоть кого‑нибудь интересовало. Но какая разница? Это волновало Мустафу, волновало очень сильно! Он ведь смотрел телевизор, а там иногда говорят такие вещи! Как тут останешься равнодушным, черт побери?! Как и внешняя политика США, ему не давала покоя мысль о том, что кто‑то где‑то в мире исповедует другую, нежели он, религию. При этом засранец был вовсе не религиозен — как шепнул мне по секрету знавший гида фотограф, — ходил на дискотеки, спал с туристками, выпивал, и, конечно, курил. Но ему можно! Им всем можно, ведь это святые люди. И Мустафа, как один из них, решил, стало быть, обратить автобус в правильную веру. Туристы — выходцы из страны, где перевешали всех попов еще сто лет назад, — смотрели на него с тупым безразличием. Мустафу это не смущало. Да, ислам! Знаем ли мы, что они, мусульмане, — несмотря на антитурецкую пропаганду в западных СМИ — не имеют никаких претензий к христианам? Сказав это, он сделал паузу. Совершенно очевидно, мы все должны были встать и зааплодировать с благодарностью. Наверняка, так бы и сделали, не швыряй водитель машину по разным полосам движения с таким ожесточением, как будто вел танк на поля Нормандии, избегая мин. Только вместо мин здесь были другие машины. Турецкий стиль вождения, сказал Мустафа довольно, немножко резковато, зато мы выедем из Анталии через пятнадцать минут, а не спустя час. Как зачем? Сегодня, как и мы, выехали в такой же тур группы из десятков, нет, сотен отелей Анталии. Это будет что‑то вроде гонки яхт из мультфильма про капитана Врунгеля. Или мы будем первыми, или не сможем даже пройти на узких улочках античных городов, «поражающих своей древней красотой на фоне неземных пейзажей средиземноморского побережья Турции». Последнюю фразу я пропустил, но знал наизусть, потому что сам же ее и написал. Но вернемся к исламу, сказал Мустафа и глаза его заблестели. Никаких претензий, повторил он, к христианам у мусульман нет. Собственно, живите спокойно! Просто, знаете ли вы, что мусульмане принимают и пророка Авраама и Иисуса? Конечно, он сказал это по‑другому. Ибрагим и Иса. Бедняга начала пересказывать нам, — нимало не смущаясь, просто потому, что он не знал толком, — краткое содержание Ветхого завета. Что самое удивительное, многие и правда его не знали. Но что поделать, попов же перебили, я же сказал. Они живут вот уже сто лет без образования, без стыда, веры и морали. Новые попы, появившиеся недавно, лишь уменьшают их, — веры, образования, стыда, — некоторое оставшееся количество. Зато в Турции всего этого, если верить Мустафе, было в избытке! Когда он дошел до Второзакония, некоторые уснули. Но Мустафе было все равно, он заливался соловьем и разливался Атлантическим океаном во время прилива. Совершенно некстати я подумал о том, что ночью над моим балконом, словно кружась посреди моря, сияла полная Луна. Значит, поездка будет непростой, знал я. Луна безошибочный знак для меня, она никогда не обманывает. Как и турки, самый честный народ в мире, рявкнул в микрофон Мустафа, решивший оживить зал. От его громкого голоса кто‑то застонал, кому‑то снились кошмары, я явственно слышал, как Анастасия, сидевшая на сидении передо мной, пробормотала во сне — «нет, нет, нет, пожалуйста, не…». Мать погладила ее по голове. Я позавидовал девушке. Моя голова тоже болела, и я стал гладить ее сам. Ничего не получалось, мои руки слишком грубы, к тому же, на них мозоли из‑за штанги, которой я увлекся, если верить моей жене, в ущерб семье и ей, жене. Мозоли царапают, пожатие слишком сильное. Но я ведь стараюсь ради тебя, мысленно закричал я, в бешенстве разбив пару тарелок. Видимо, все это отразилось как‑то на моем лице, — уж губы‑то задергались точно, — так что Мустафа испуганно решил, что это я из‑за него, извинился, и понизил тон на пару децибел. Чуть ли не шепотом он продолжал про то, что, на самом деле, ислам это и есть настоящее христианство, просто глупые, неразумные христиане отошли от своего, первоначально чистого, учения, и стали целым стадом заблудших овец. Мустафа и сгонял их посохом. У него выходило все так, как будто он был голубкой — жирной голубкой в мятых белых штанах, спущенных низко, как если бы голубка обгадилась, — с веточкой в клюве. Похлопав немного крыльями, Мустафа сумел даже взлететь на пару метров, и сделал над нами круг под аплодисменты. Само собой, после этого он прошелся по автобусу и собрал со всех по два доллара чаевых за это удивительное представление. Затем гид снова обернулся проповедником, и стал, прохаживаясь между рядами, развивать некоторые свои идеи относительно сионистского заговора Израиля и США против Турции в аспекте развития современного ислама. По его словам выходило, что единственные, кто помогут туркам, это русские. И наоборот. Когда на землю придет Иса, торжественно прошипел он, все мусульмане и настоящие христиане объединятся и будут сражаться против неверных. А где еще есть чистое христианство, как не у вас, православных? Я бы прослезился, не понимай я, что в автобусах с группами туристов из какой‑нибудь Австралии сынами тьмы в этой постановке Мустафы становятся русские, а настоящими христианами — англосаксы. Ничего личного. Сын света — человек, который дает на чай. Сын тьмы — тот, кто не дает. Мустафа еще не решил точно, к какой категории принадлежим мы, поэтому производил разведку боем. Он сам себе противоречил. Уверял, что Турция это первая экономика в мире, после чего начинал плакать, доставал из‑под сидения заранее припасенные цепи и бичевал себя ими, разбрызгивая кровь по всему автобусу, и сетуя на то, как непросто приходится турецкому труженику. Все это — с явным прицелом на вознаграждение… Машину, между тем, стало бросать особенно гадко — я буквально чувствовал, как не просто я, мое тело, но и вся моя кровь, бросается из одной стороны в другую. Кровь плескалась во мне, как жидкость в чаше. Я выглянул в окно. Так и есть, мы выехали за пределы Анталии, проехали чуть по прямой, и взошли на серпантин. Такой извилистый, что напоминал дохлую змею, которая пролежала на солнце несколько недель, и полностью утратив упругость мышц, стала какой‑то кашей в высохшей оболочке кожи. Казалось, от давления наших шин серпантин должен разлететься в стороны брызгами, как если бы мы наступили во что‑то жидкое. Солнце переместилось в другую сторону, и преследовало нас теперь с моря. Синее, величественное, прекрасное, оно плескалось в камни, видные нам время от времени — когда автобус поднимался выше, — и словно ждало, когда же мы решим искупаться. Кстати! Почему бы нам не искупаться, поинтересовался я. Тем более, в программе тура, которую же я и расписывал, — как водится, не видя ни одного из мест, которые рекламирую, — четко указан пляж Капуташ. Один из лучших пляжей Турции и Европы. Дикий пляж, что уже само по себе редкость в Турции, я уже говорил. Группа радостно оживилась. Они провели в отпуске уже сутки, а еще не поняли толком, что происходит. Даже вялая и апатичная как все угро‑финнки, Анастасия приподнялась со своего кресла, словно приходящий в себя после гипноза кролик — так на нее подействовала вся эта невыносимо скучная болтовня про Ису, Мусу, Ибрагима и прочих истлевших персонажей давно уже умерших книг. Какая ирония, подумал я, глядя из окна. Убогость аврамических религий особенно видна здесь, в Малой Азии, в древней Элладе. Пропитанные солнцем и солью греки ведали, что творят, а отличие от нудных скотоводов и ростовщиков, подхвативших сказки в «жизнь после смерти». Вся их, греков, жизнь, была здесь. Живи, пока живется. Ныряй со скалы в море, отфыркивайся, чувствуя горечь воды на губах, беги за пастушкой, карабкаясь по камням, сражайся за город у его стен, веди неспешные беседы о размерах Земли, прогуливаясь по саду. Успей жить. Сметь жить. Храбрость это не только не пугать других. Храбрость — это не бояться самому. Имей смелость быть там, где ты есть. Будь здесь и сейчас. И надо же, чтобы именно здесь, в колыбели цивилизации, высадился первый десант нудных проповедников, который начался с сотрудника налоговой полиции Павла — я представил, с каким наслаждением он разбивал статуи Афродиты в своей новенькой, с иголочки, форме с погонами и медалями, и содрогнулся, — и продолжается любителями, типа нашего Мустафы. Единобожие. Господь Бог, как Мустафа Кемаль Ататюрк. Ничего. Нам предстояло смыть с себя грязь цивилизации иудео‑христиан, погрузившись в купель Средиземноморья. Речь шла не о том, чтобы умереть и воскреснуть заново: оставим эти сказки идиотам с тремя классами образования. Речь шла о Лете. Не реке, но море забвения. Средиземноморье отбирает у вас память, миф о Цирцее мог появиться только в таких местах, как эти, думал я, глядя на островки, разбросанные вдоль побережья. Да и не миф это вовсе. Никакая Цирцея не нужна Одиссею, чтобы забыть все, и предаться блаженству и неге. Средиземноморье и есть Цирцея. Эта прозрачная вода уничтожает прошлое, залечивает раны. Я прикинул расстояние до Капуташа, оставалось еще полчаса. Сказал об этом путешественникам. Люди начали улыбаться. За исключением Мустафы, конечно! Он, переживая, сказал таким тоном, как будто у него умирал кто‑то из близких — что, учитывая его страсть к наживе, было недалеко от истины, — что взял на себя смелость кое‑что изменить в маршруте. И что сейчас мы поедем не на пляж Капуташ, а в маленький аутентичный магазинчик аутентичных изделий из аутентичной турецкой кожи, содранной с аутентичных коров, пасшихся под аутентичным Солнцем… Дальнейшее было ясно. После магазинчика кож нас ждал магазинчик изделий из камня, а там и винный погребок — и все это по цене в пять‑семь раз вышей той, за которую вы могли бы купить с потрохами этих коров, этих мастеров, это вино, это Солнце, наконец. Мустафа волновался. Что вам то море?! Ерунда какая, подумаешь. Да оно каждый день плещется там, у подножия серпантина. Куда оно денется, это море? Да оно было здесь сто миллионов лет и будет еще триста миллионов лет. До того самого дня, когда на Землю спустится Иса — по лесенке, то ли сброшенной с вертолета, то ли просто спущенной с неба, — и не эвакуирует истинных верующих, раненных и вообще тех, кто заплатил. Море было, есть и будет, чего к нему торопиться‑то?! А настоящий турецкий обед, который приготовят у нас на глазах турецкие повара? Он, кстати, знает тут ресторанчик. Напуганные и сбитые с толку туристы молчали. Я понял, что море ускользает от нас, отступает отливом. Требовалось вмешательство! Еще дня жары, липкого пота, грязи, и нервных обвиняющих монологов про себя — нет, я бы этого не выдержал. Пришлось поднимать бунт на корабле. Само собой, меня поддержали. В первую очередь те, кто мямлили, и готовы были согласиться променять море на тухлый магазин, в котором мухи перебегают с одной кожаной куртки на другую. Русские — благодатная почва, как для тирании, так и для мятежа. Все, что им нужно, это хороший вожак. Несмотря на всю мою нелюбовь к публичным выступлениям, я был вынужден заняться этим. Спустя пять минут автобус полыхал. Они не хотят никаких магазинов, они хотят только моря. Эй, водитель, поворачивай к черту! Особенно усердствовал тихий, улыбчивый мужичок из Москвы, или Подмосковья, я вечно путаю эти два города, и единственное, что могу сказать уверенно — он носил сандалии на носок, и все время раскланивался с вами и извинялся, хотя ничего такого не делал. Но ему, видимо, казалось, что это вежливо. После того, как мы завербовали в ряды восставших еще и женщин из Новосибирска, стало понятно, что дело идет к поражению Мустафы. Тот с достоинством, — как Красс, давший отрезать себе голову, — подчинился требованию группы и с горечью сказал что‑то водителю по‑турецки. Тот выкрутил руль, и автобус, заложив дикий вираж, закрутился волчком, донесся до ограды — раздался вопль ужаса, — после чего медленно, как в фильмах, вылетел и стал падать, переворачиваясь. К счастью, все были пристегнуты. Мы успели заметить отблеск солнца на поверхности моря, и мне даже показалось, что я вижу кое‑где вдали корабли эллинов с гордо раздувшимися парусами, после чего синеву сменила придорожная зелень, а потом опять море и так несколько раз — автобус вертелся в воздухе — и, наконец, почувствовали сильный толчок. Автобус встал точно на колеса, как кошка, упавшая на все свои четыре лапы, на которые она приземляется за время всех своих семи жизней. Воцарилось гробовое молчание. Наконец, водитель тронулся и мы поехали уже в другом направлении. Мустафа взял микрофон. Сказал — этим трюком мы постоянно поражаем туристов. Снял свою бейсболку и отправился собирать со всех по два доллара за аттракцион. Поражены были все, и настолько, что отстегивали молча. Даже я отдал кое‑какую мелочь. …Постепенно, подъезжая к пляжу, туристы оживились. Начались разговоры, становившиеся тем громче, чем ближе казался пляж. Маленький рай, Капуташ улегся, — свернувшись золотистым морским котиком, — у подножия высокой скалы. К песку сверху от серпантина вела длинная лестница с большими ступеньками. На пляже не было ни лежаков, ни зонтиков, ничего. Только песок, камни, да море удивительного — переходившего из синее в зеленый и наоборот, — цвета. Полумесяцем в километре разбросались маленькие островки, принадлежавшие когда‑то Турции, а потом отошедшие Греции. Наверняка, за пачку сигарет и билет на футбольный матч финала Лиги Чемпионов. Я спускался по лестнице, преодолевая порывы ветра. Внизу его совсем не было, наверху же он сносил вас вниз, бросал на камни, и разносил потом клочья тела ненужной, и потому разорванной визиткой магазина аутентичных турецких сладостей, сунутой под подушку в отеле. Я машинально нащупал такую в кармане шорт, порвал в кармане же, и бросил. Ветер подхватил бумажки и разбросал, словно песок. Внизу тот был еще прохладным, потому что тень гор прикрывала пляж. Но постепенно Солнце спускалось полежать на Капуташ вместе с нами, и становилось теплее. Я отбросил майку, и, не замедляя шага, пошел прямо в воду, оступился в прыжке на остром камне, но это уже было неважно, потому что я летел головой в море, и оно оказалось таким, как я и представлял. На глубине плавали чудные осьминоги, нарисованные на греческих амфорах, мелькали то здесь, то там, нимфы и наяды, улыбался мне безмятежно Зевс, статуя которого выпускала пузырьки воздуха из‑под камней. В массиве воды, вставшей передо мной голубоватой стеной, я различил черты лица. Древний старец. Седая борода, сотворенная из пены, то закипавшей, то исчезавшей… глаза из бликов отраженного морем Солнца… черный провал рта в виде подводной пещеры. Я понял, что вижу перед собой бога вод, и, стало быть, бога всего сущего, потому что оно и есть — порожденное из воды. На меня смотрел Посейдон. Я приложил руку к сердцу и постарался представить себя, как и полагается вежливому гостью. Но у меня не получалось. Бог желал знать, кто перед ним. Но я не знал, что сказать. Я не знал, кто я такой. Сказать о профессии? Что ему она. Имя? Оно сотрется. Попробовав сформулировать, кто же я такой, я почувствовал лишь недоумение и легкое презрение. Я смотрел на себя, как рыбак — на сорную рыбешку. Такую выбросят в море — она даже как еда не нужна. Но разве я не в Элладе? Разве не здесь родился Герой, человек, бросающий вызов богам, подумал я, почувствовал легкое волнение моря, начавшееся подо мной. Не сразу я понял, что Посейдон при упоминании Одиссея сердится, а когда понял, то было поздно — воды течения, куда я нырнул, влекли меня к одному из островков. Все, что я смог сделать, так это выкарабкаться на поверхность воды, и подгребать, делая глубокие вдохи. Остров, так остров, думал я, покорно принимая волю моря, волю богов. Оглянулся. Капуташ вдалеке сиял лазурью рекламной картинки. Люди из группы бродили по пляжу, как первобытные, как неандертальцы, они освобождали тело и разум, они собирали раковины, они были почти наги, и постепенно Солнце, море и свобода начали очищать их тела, головы, выдувать солому из них, и я впервые почувствовал гордость. Не за кого‑то конкретно. За человека. Как мы все‑таки красивы. Даже если мы уродливы. Глубина становилась все меньше, вода теплее. Я почти подплыл к острову, но мне пришлось плыть вдоль берега, чтобы найти место для высадки. Все побережье там буквально истыкано острыми камнями и раковинами, по которым и между которых улыбками Посейдона и посланцами воли богов мелькают шустрые крабы да рыбки. Я едва успевал их заметить. С трудом, оступаясь, и опираясь иногда на руки, выбрался. Оценил расстояние. Сказал — спасибо, о, спасибо. Прошел вперед несколько метров, и различил впереди сосновую рощу. Прямо посреди нее, словно ствол, но не корявый, а распрямленный, стоял человек. Я не сразу понял, почему он напомнил мне ствол, а когда понял, то постарался приблизиться максимально незаметно. Сверху это был атлетически сложенный мужчина, у него была бородка, пронзительные глаза, и сильные руки, в которых он неумело — как отец новорожденного — держал флейту. А вот ноги у него были безобразно раздуты, похожи на сосновые стволы, и обе — покрыты густой шерстью. Заканчивались ноги копытами. Мужчина стоял, словно человек, постепенно превратившийся в дерево — метаморфоза еще не произошла, но он уже смирился, и застыл уставшей бороться жертвой росянки. На островке площадью от силы пара квадратных километров он выглядел частью пейзажа. Если бы мужчина не улыбался и не дышал — я видел, как поднимаются и опадают грудные мышцы, — решил бы, что речь идет о памятнике. Роща, поднимавшаяся на небольшой холм, обрывалась под скалой, а по сторонам от нее пейзаж был пустынным, равнинным. На острове нет воды, вспомнил я объяснения гида. Ускорил шаг, побежал. Мужчина, резко повернув голову, прекратил играть — только тогда я понял, что слышу звук тоскливой мелодии, — и сделал несколько прыжков вбок. Побежал в гору. Я помчался за ним, невзирая на боль в ступнях от камней. Сомнений нет, догоню. Мне удавалось творить чудеса, когда я играл в университетской команде регби. Я уже видел камушки, осыпавшиеся под его копытами, и чувствовал его запах, — не человека, но животного, — и его спина мелькала прямо передо мной, как мы приблизились к скалам, и тут фавн совершил чудовищный прыжок. Пять метров вверх, не меньше. Мгновение, и я стою, глупо глядя на отвесную стену, подняться на которую не смогу ни за что. Мужчина с ногами козла исчез. Даже не выглянул сверху, хотя я ждал — теперь он был в безопасности, и мог вдоволь понаблюдать за мной. Да и не был ли он в безопасности, еще когда стоял внизу? По части физической формы он дал бы мне фору. Почему же он убежал, думал я, тяжело дыша, и возвращаясь через сосновую рощу к морю. В руках у меня была оброненная им флейта. Если бы не она, я бы себе не поверил. В роще я успокоился. Куски тени были разбросаны у подножия сосен причудливыми камнями, и уже выходя к морю, я вновь услышал музыку флейты. Должно быть, их у него много. Возвращаться не стал. Само собой, я мог попробовать обойти холм, и выйти к фавну с тыла, но что ему стоило спрыгнуть с обрыва — если он запрыгивал на него легко, как мы на ступеньку лестницы, — и вновь оставить меня в дураках. К тому же, оставалось мало времени. Мустафа, обливаясь слезами, выделил на посещение пляжа всего три часа. Потерянное для него время! Человек, который становится частью пейзажа, частью природы, перестает быть источником дохода. Я буквально видел боль на лице Мустафы, с тревогой наблюдавшим за отдыхом группы на пляже. Само собой, он смотрел из окна автобуса, потому что Капуташ его не интересовал. Это же не деньги! Я видел его лицо страдальца, когда плыл от островка к пляжу, начиная лишь постепенно осознавать всю игру Средиземноморья с человеком. Непростое море. Оно с сюрпризом. Если северное море выглядит мрачным и внушительным с самого начала, Средиземноморье обманывает игрой. Света, расстояния, глубины. Прозрачная вода покрывает дно, и тебе кажется, что до него рукой подать. Но, только опустившись на глубину двадцати с лишним метров и все еще не достигнув дна, ты понимаешь, что тебя обманули, и гибнешь, разрывая легкие при бессмысленном подъеме наверх. Поздно, слишком поздно. Островки сияют поблизости от побережья, но плыть до них — десятки километров. Благодаря Солнцу и теплу все кажется игрушечным, маленьким. А все — грандиозно. Гигантский храм, украшенный светом, Колосс, представляющийся игрушкой, вот что такое Средиземноморье. Я по достоинству оценил его, когда возвращался к Капуташу, и течение удивительным образом уже пропало, — впрочем, для меня в том ничего удивительно не было, я знал, что это само море пожелало доставить меня на остров, и притих, как ребенок при виде первой смерти в семье, — и мне пришлось постараться, чтобы вернуться. Само собой, до Капуташа от острова оказалось куда как дольше, чем я представлял. Так что подплывал я к берегу очень уставшим, но удивительным образом, это лишь придало мне сил. Я понял, что не думаю о доме, и тех, кого оставил там. Даже если я хотел об этом подумать, волна бросалась мне в голову и словно отгоняла мысли, а я отплевывался горькой водой, вмиг все забывал, и чувствовал себя человеком без прошлого. Вышел, пошатываясь, на песок Капуташа. Вблизи пляж напомнил мне античный амфитеатр с песком вместо сидений и скалой вместо стены, а еще — собор, природный собор. Я улегся на плоский камень, как жертва на алтарь, чувствуя легкое возбуждение, и закрыл глаза. В правой руке я все сжимал флейту. Вдалеке звучали голоса, которыми ветер играл, словно на арфе, волны стройными рядами гоплитов атаковали персидское золото песка. Перед тем, как уснуть, я сожалением подумал о том, что в группе нет ни одной красивой женщины. Сон был кратким и без сновидений. Некоторое время после него я даже не понимал, кто я, где нахожусь и вообще не мог припомнить своего имени. Голоса звучали уже на лестнице, часть группы поднималась к автобусу, у которого озабоченной куропаткой подскакивал и притоптывал Мустафа. Кто‑то еще собирался у моря. В воде я различил светлое пятно, которое приблизилось, и вышло из моря, заслонив мне Солнце. Женщина. Явно не из нашей группы, уж больно хороша. Наверное, прибыли автобусы с другими группами, решил я. Фигура, заслонявшая Солнце, стала темной. Я оценил пропорции, грациозность, с которой она несла голову — мало кто из женщин понимает, что голова это изысканный плод, и его надо нести, как африканки несут горы тропических фруктов на подносах на головах, — полноту ляжек, крепость бедра, и изящество голени. Фигура медленно приближалась ко мне, оставшемуся на пляже последним. Я с нетерпением ожидал развязки. Сегодня мне даровано было видеть Посейдона и фавна, Зевса и наяд. Не за проявленные ли мной такт, и покорность, одна из них выйдет теперь из моря, чтобы подарить чуть‑чуть себя, чуть — чуть забвения и любви? А может быть, это и не наяда вовсе, а сама Пенорожденная? Я с волнением вспомнил, что фигура выходила из кусков грязноватой пены. Колоссальные ноги ее уже были у моего лица, я смотрел между них на игру Солнца на поверхности моря, я чувствовал себя у женских подошв, словно корабль, вплывающий в Родосскую гавань. Встал, — едва не взявшись за чужие колени, чтобы помочь себе, — и обошел фигуру. Заглянул в лицо богини. Ей оказалась Анастасия. 

 

Фазелис

Автобус тронулся, роняя внутри себя туристов, скачущих на одной ноге в тщетной надежде переодеться, и просушить купальные костюмы, гид радостно развернулся к нам — наконец‑то неверные перестали терять время на совершенно бесполезные солнце, песок и воду, говорило его лицо, — и предпринял исторический экскурс. По его словам, мы находились в святом для каждого грека месте. Именно здесь, в Капуташе, а вовсе не на Кипре, явилась смертным богиня любви, — тут он почмокал, явственно себе ее представляя, — с пышными бедрами, небольшой грудью и выпуклым животом, ляжками, трущимися друг о друга, с волосами, пахшими морем, с губами, словно сливки, глазами, полными меда, пшеничными снопами в карманах, и… В том, что касалось женщин, он был поэт. Своеобразный, конечно, но ведь и литература не стоит на месте. Он болтал про Афродиту и так и этак, а я все смотрел на затылок Анастасии, разглядывая родинки на ее белоснежной шее и дивясь: что они такого делают с собой, эти женщины с севера, чтобы прикрыть и, по возможности, уничтожить свою природную красоту? Оставалась надежда, что все дальнейшее путешествие она проходит в нормальной женской одежде, по меньшей мере, в платьях. Так думал я, поглаживая ласково взглядом ее белые лопатки, ее крепкую шею. Тут Анастасия, словно мраморная до тех пор, отлипла от стекла, и ожила. Голос у нее оказался неприятный, резкий, чересчур низкий, такой же мужиковатый, как и все ее повадки. Разве Афродита появилась из моря не на Кипре, сказала она, и достала из кармана шорт блокнотик. Приготовилась записывать. Я с горечью понял, что она — из категории зануд, которые достают гида в группе, пытаясь «извлечь как можно больше полезной и интересной информации, которая обогатит ваши знания и даст почувствовать, что поездка была предпринята не зря». Самое отвратительное, что я сам призывал туристов проявлять интерес к такого рода информации, расписывая в буклетах богатейшие знания гидов, их интерес к истории, их всеобъемлющие и энциклопедические знания. Ложь, ложь, конечно же, ложь! Гид Мустафа понятия не имел о том, что в персидской империи существовали сатрапы. Для него «царь» было то же самое, что и «князь», а оба они равны «падишаху». Известие о пятом крестовом походе стало бы для него шокирующей новостью. О падении Тченотчитлана он узнал в 2012 году, во время просмотра развлекательной передачи «Угадай мелодию». Все, что он знал об истории, он почерпнул в буклетах. Причем даже не тех, которые писал я, а в старых их вариантах, от 1992 года, когда единственной достопримечательностью Турции, за которой ехали туристы из России, был склад матрацев и курток в городе Измире. Вот про матрацы и куртки он бы рассказал с удовольствием! Мустафа всю мировую историю — кое‑что, слышанное о ней, — воспринимал через призму сточенной до полупрозрачности монеты. Он был сущий марксист! Александр Македонский покорил мир из‑за денег, Цезарь и Помпей не поделили фабрику по производству сахарного сиропа и обуви, Клеопатра рассчитала влюбленных в нее полководцев из‑за того, что они не поделили отель, статуи посреди античных городов — изображения уважаемых людей, которые финансировали все на свете. Деньги, капитал, бизнес. Даже собрание богов на Олимпе выглядело, в изображении Мустафы, каким‑то заседанием акционеров общества с ограниченной ответственностью. Они обсуждали сделки, слияния, капитализацию, банкротства, все эти Зевсы, Посейдоны, Геры, Аполлоны. И всем им разносил — нет, не амброзию, а вкусный, ароматный и аутентичный турецкий чай, — быстроногий Ганимед. Разумеется, за чаевые! Кстати, о богах, напомнила Анастасия. Наверняка среди них заседала и Афродита. Которая, — напомнила упрямая Анастасия, сверяясь с распечатками из «Википедии», вклеенными в блокнотик, — родилась все‑таки на Кипре. Ну, согласно легенде. Капуташ, Капуташ, а вовсе не Кипр, взвизгнул гид, отвечая на вопрос, и, кстати, после всего пережитого на островке и в море я был совершенно с ним согласен. Это во‑первых. А во‑вторых, проклятая пропаганда греческой части Кипра постоянно лжет, фальсифицируя точные исторические данные. Согласно им, Афродита родилась если и не у Капуташа, то уж в турецкой части Кипра точно! Греки тут не при чем! Дегенераты, вырожденцы. Только и знают, что покушаться на святое и чужое: Афродита, острова, фирменная виноградная водка ракия, настоящая пахлава, и многое другое, все это было придумано в Турции, даже если Турция возникла две тысячи лет спустя. Плевать! Древний турок Гомер мудро предвидел будущее, родившись в замечательном центре текстильной промышленности Турции, Измире. Кстати, не желаем ли мы заскочить в Измир, на фабрику распашонок? Ее владелец — давний друг Мустафы, он все продаст с гигантской, невероятной скидкой. Это недалеко. Примерно восемьсот‑девятьсот километров. Ну, если честно, полторы тысячи. Но время пролетит незаметно. Он, Мустафа, расскажет нам истории, много удивительных и забавных анекдотов, и мы и не заметим, как… Я поднял над головой — за спинами всех, — карту с маршрутом тура и грозно постучал по красной линии маршрута. Мустафа умолк. Бедняга точно решил, что я представляю тайную инспекцию, что я приставлен к нему, словно орел к Прометею. Даже за печень схватился! Ай, проклятый гяур (неверный — прим. автора), говорило его лицо. Оно вообще говорило не менее красноречиво, чем рот Мустафы — вальяжный, чувственный, полный. Очень солидный рот. Уверен, жители квартала, где живет уважаемый гражданин Мустафа, поставили памятник его рту. Из мрамора, не меньше! Кстати, по обеим сторонам дороги появились мраморные кубы, на которых время от времени возникали, словно хотели нас поприветствовать, статуи без голов и без лиц. Местность, в которой мы проезжали, находится под покровительством богини по имени Афродита, сказал Мустафа. Это территория любви. Недаром поэтому финальной точкой нашего путешествия станет невероятный, легендарный, удивительнейший город Афродисиас. Все томно вздохнули. Автобус припарковался у римского акведука, на пыльной площадке, прямо в густом кустарнике. Откуда‑то из редкой тени соснового леса навстречу нам уже неслись продавцы сувениров. Фазелис, торжественно объявил гид. Мы поплелись за ним на выход, поддерживая друг друга, и смущенно извиняясь, когда сталкивались. Нас выгрузили прямо у гавани, на которую ступил сам Александр Македонский, приехавший покорять Иран с его Ахмениджадом, сказал гид. Дальнейшие его объяснения я не слышал, потому что уходил к морю. Гавань, не длиннее пятидесяти метров, пожинала морские волны идеальным полумесяцем серпа. Сердце мое билось в такт морю. Не было ни души, я пошел прямо в воду, я шел решительно, как мать Одиссея, решившая встретить смерть в волнах, и остановился, лишь когда вода дошла мне до рта. Здесь она оказалась не такой соленой, как в Капуташе, все дело в маленькой речушке, стекавшей в залив с горы, где горел священный огонь Химеры. Я знал, что гид не поведет туристов туда. Плюс два часа истории? Минус час сувениров! Такая математика не для Мустафы. Зачем терять время? Я фыркнул, окунул лицо в воду, постарался рассмотреть камни, на которых стоял. Увидел большую тень, упавшую на меня. Поднял голову. На меня заходил сбоку небольшой корабль, на палубе нетерпеливо приплясывал полный, белокожий мужчина со склоненной набок головой и лицом, неуловимо смахивающим на черты священного Аписа. Без сомнения, сам Искандер! Как ему не терпелось, как он подвижен. Совсем не то, что десять лет спустя, когда даже встать поссать не сможет! Будет лежать на кровати, хрипеть, гадить под себя в парчовые простыни и задыхаться в дыму благовоний… именно, что «воний», так провоняется ими комната. Никто не виноват, кроме тебя, царь. Кирпич — не материал для людей. Вавилонские зиккураты это гробы для живых мертвецов. Гигантские вараны жили на верхушках этих башен, мерзкие, склизкие, тошнотворно пахнущие ящеры. Им носили молока на блюдечках жрецы‑педерасты с глазами, подведенными краской. Этого ты хотел, царь? Вместо того, чтобы жить и умереть под высоким небом родины, ты променял ее на пыль, вонь, автобусы с туристами. На чаевые, и палящую жару Малой Азии. Даже до Афганистана дошел! Ты был первым неудачником там, за тобой последовали многие, от Моголов до ограниченного контингента интернациональных войск СССР, а после НАТО, от англичан до иранцев. Ты умер в красной глиняной пыли, в месте, которое тупые скотоводы с соломой в голове назвали Эдемом — еще бы, два ручья посреди пустыни! — отказавшись от рая, который тебе принадлежал. А началось все? С Фазелиса. Райская бухта, речушка с ледяной водой, и огни, огни химер, завороживших тебя, царь, настолько, что ты котом, одурманенным валерьянкой, рвал и когтил безобидный и бесформенный Восток, пока на Западе наливалась настоящая угроза. Свинцовый кулак Рима сокрушил требуху твоей так называемой империи, отбил почки, разорвал молекулы крови, от Рима у твоих генералов начались гематомы. Ты не дожил, а если б дожил, что бы сделал? Эта Малая Азия, этот Восток, они обессиливают. Но потом, потом. А пока — прыгай. Корабль причалил, мужчина издал воинствующий рык, скакнул на песок, за ним побежали другие… Что это за черт побери такое, наигранно весело спросила меня откуда‑то сбоку Анастасия. Я не видел ее, потому что смотрел на Солнце. В глазах моих плясала зелень. Обычное представление для туристов, сказал я. Вы еще увидите так называемые гладиаторские бои в Эфесе, гладиаторские бои в Мирах Ликийских, и для вас разыграют сцены из жизни госпитальеров в замке Святого Петра в Бодруме. Она молчала. Я был уверен, записывала. У таких с собой и водонепроницаемый блокнотик найдется, и специальная ручка для воды. Я помолчал еще, потом спросил, могу ли я диктовать дальше. Он ответила, что не записывает. Я глянул. Анастасия плескалась рядом, подгибая ноги, и поддерживая себя на плаву руками. Рядом проплыла лодка с несколькими симпатичными, но чересчур крупными новозеландками — туристы из других туров и групп постепенно прибывали в гавань Фазелиса. Я глянул на лошадиные крупы девчонок «киви», и машинально отметил, что неплохо бы привозить гостей сюда на лодках. «Почувствуйте себя воинами Александра Македонского». Можно будет даже нанять несколько местных жителей, чтобы они, — стоя в халатах и шлемах из позолоченной фольги, — посыпали себе голову песком и в ужасе орали, изображая солдат персидского царя. Для VIP‑групп я предусмотрел даже прекрасных невольниц, с радостью дарящих своим освободителям ласки и прелести любви на берегу ночного моря. Для VIPVIP — да, в Турции есть и такое, тут всегда найдется возможность добавить пару долларов к счету, — можно организовать и амазонок, отчаянно сопротивляющихся, амазонок, которых придется брать силой. Скажем, десятка три чудных воительниц. Из Украины, Молдавии, да. Что‑то в этом роде. О чем вы думаете, сказала Анастасия, и я с легким удивлением услышал в ее голосе ревность. Ну, я специалист компании, и представляю себе все возмо… промямлил я. Нет, нет, сказала она, с прямотой — Чересчур, на мой взгляд, искренней и откровенной, такой, знаете ли, товарищеской, — о чем я думаю, глядя на ляжки этих бесстыдниц в чересчур коротких шортах. О… Но ведь и у вас такие же. Нет, у меня чуть длиннее, сказала она. И это легко проверить. Да, да, ныряйте‑ка! Не выскочит же она из воды на три метра, как дельфин, чтобы я мог видеть, и не переться же нам обратно к пляжу пятьдесят метров по мелководью, а? Она, кажется, даже и не кокетничала. Я, пораженный, послушно нырнул, глянул. Само собой, вода так резала глаза — Средиземное море по сравнению с Черным или даже с Океаном, это как виски и вино, — что ничего конкретно я разглядеть не мог. Только выпуклый лобок, ляжки, да силуэт, лишь силуэт, шортов. Мужчины очень невнимательный народ, вечно им приходится раскрывать глаза на все, сказала Анастасия, когда я вынырнул с раскрытыми глазами, мигая, чтобы очистить их поскорее от воды. Ну что, убедились. О, да, не вполне уверенно сказал я. В смысле не очень, угрожающе приблизила она лицо ко мне. Нет‑нет, я все увидел, и совершенно точно понял, что вы одеты намного прилич… Давай на ты! Давай, товарищ, чуть было не ответил я. Конечно, вежливо согласился. Увы, все мои прогнозы оправдывались. Она оказалась из тех женщин, которые всячески играют в «своего парня». Господи, да она, наверное, даже в детском саду, играя в доктора, представляла мужскую сторону! Свой в доску товарищ: и пивка попьет, и до дому донесет, и рублем до получки одарит. Как ты думаешь, нас не хватятся в группе, спросила она. Нет, гиду плевать, главное, будь в точке сбора вовремя, ответил я. Кстати, ты заметил, что на Капуташе нет туалета, спросила она. Я бывал там не раз, ответил я. Все они посетили естественный, так сказать, туалет, сказала она. Прямо в море! После этой ужасно острой еды в отеле… И группа оконфузилась. Все это случилось, пока я плавал к острову. Кстати, все заметили, что я держусь далеко от коллектива. Почему, в чем дело? Мы же все сейчас одна команда и, можно сказать, одна семья. Ну, уж на время путешествия‑то точно. Мы повернулись к берегу, и стали любоваться формой гавани. На горе показались языки пламени. Я рассказал Анастасии про Химеру. Про запасы газа под горой, про огонь, который горит вот уже сотни тысяч лет, и босоногих гонцов, бегущих по склону горы — буквально скатывавшихся — чтобы донести огонь до моря, чтобы дать воде искру. Про лица богов и чудищ, мерещившихся им в причудливых стволах олив, сосен, гранатов. Анастасия перебила. Она норовила закончить рассказ. Туалета не было, а у всех началось расстройство. Повальное. Вот они и пошли в море. А потом… началось фирменное светопреставление. Всё поплыло обратно к берегу. Волны выносили и выносили Это на песок, пока, к счастью, не пошли очень сильные, и не раздробили все на мельчайшие частицы, поделилась она доверительно. Я кивал, поддакивал, мямлил. Не очень понимал, что ей нужно. Не хочу ли я прогуляться по городу, спросила она меня. Я со вздохом подчинился, и поплелся за ней — хоть на задницу погляжу, все утешение, — к берегу, где мы смешались с толпой туристов из Азии, и, то и дело, принимали из чьих‑то рук фотоаппарат, чтобы снять его владельцев, и улыбнуться. Эти вьетнамцы, а может и корейцы, затопили лабиринты Фазелиса, словно воды их родины — рисовые поля. Мы гуляли по античному городу по колено в азиатах, как буйволы — по болотистым рисовым плантациям, и я то и дело ловил в небе фигуру аиста, взлетевшего к оранжевому Солнцу Вьетнама. Они гомонили, как птичий базар, и я почувствовал себя недалеким моржом, по ошибке выплывшим не на тот участок антарктического пляжа. Надо было вырываться. Пришлось схватить Анастасию за руку, которая оказалась по‑мужски твердой — не удивила, — и рывком втянуть на боковую улочку, ведшую к остаткам бани и мозаикам. Там наткнулись на гида и группу. Мустафа, довольный, распинался про мозаики и про то, каких баснословных денег стоили они этому древнему городу. Сотни богатых, состоятельных горожан, вещал он, скидывались на подобные мозаики. Это было все равно, что рекламу в журнале «Турецких авиалиний» заказать. Стоит ли упоминать, что спонсором этих мозаик был древний «Тюрк‑телеком» или что‑то в этом роде? Мы пронеслись по центральной улице города — причем именно в маршевом темпе армии Македонского, стремительно ворвавшейся македонским ножом в размякшее маслице империи персов, — только успевая голову поворачивать. Вправо повернул, запечатлел пейзаж, влево, а потом глядишь, все уже поменялось. Мустафа вел нас к какому‑то ресторану на отшибе, гамельнским крысоловом напевая про изыски османской и средиземноморской кухни. Нас ждет то, ждет это. А османская кухня, это как, поинтересовалась Анастасия, потянулась к блокнотику. Я почувствовал к ней легкую неприязнь. Можно подумать, она станет готовить по этим рецептам! Но Мустафе было приятно, Мустафа растаял фисташковым мороженным, забытым на блюде в приморском ресторане прямо посреди стола. О, кухня османов! Например, яичница. Во всем мире это просто, банально. Два яйца и все. Элементарно! Но! В Турции… здесь все по‑другому. Здесь самым сложным блюдом была яичница. Яичница султанов, которую готовили десять часов, для начала томя на гигантских сковородах лук до полного изнеможения. Он становился сначала прозрачным, потом темнее, еще темнее. Он не жарился! Нет, он доходил. Словно падишах на камне турецкого хамама, лук на сковороде постепенно терял силы, терял цвет, отдавал все соки. Повара, умелыми массажистами, придавливали его своими ложками, гладили от пяточек до самой шеи. По прошествии десяти часов в остатки лука осторожно вводили яйца. Долго, очень долго, готовились. Повара в Османской империи все, как один, были некрасивые. Это потому, что у них были некрасивые жены, и, соответственно, дети. А почему жены? Все просто! Султаны. Не имело никакого смысла жениться на красивой женщине в ту пору, пояснил Мустафа. Всех красавиц, всех породистых, стройных, сексуальных, аппетитных, умных… короче, мало‑мальски заметных женщин, всех их вывозили в распоряжение султанского гарема. Жениться на красивой женщине — одно расстройство. Не успеешь вкусить — м‑м‑м, облизал пальцы Мустафа, закусывая икрой из баклажанов, — прелестей супруги, как ее тащат в гарем, а тебя, в лучшем случае, приставляют к ней слугой. Сучка мстит, издевается, как может. И попробуй только вякни! Зашьют в мешок, и утопят в Босфоре, как обосравшегося кота! Впрочем, вы и сами все видели, разве у вас не показывают сериал «Великолепный век»? Яичница султанов, кажется, и правда готовилась для нас не одни сутки. Успела протухнуть! Так что значительная часть группы, стеная, выстроилась к дверям туалета, словно очередная партия грешников — ко входу в Аид. Остальные благодушно пили чай, кофе, любовались видом. Он потрясал. Мы сидели на террасе, в тени апельсиновых деревьев, над нами краснели гранаты и гроздья сладкого винограда, по правую руку море играло с яркой раскрашенной яхтой, по левую — резвились горные речушки на склоне Химеры, а прямо — играло в ручеек с солнечной дорожкой море. Пахло кипарисами, оливами, древностью. Позвякивали колокольчиками на монументальных шеях гигантские козлы, бродившие по прибрежным скалам. Это напомнило мне звон, исходящий от наших, молдавских, овец. Мне взгрустнулось… Не тут‑то было! Туристка из Москвы попросила кофе. Дала пять долларов. Мустафа, взяв себе два, подозвал хозяина. Тот взял один доллар, срочно вызвал старшего официанта. Разъяснил задачу. Тот кивнул, спрятал один доллар в карман рубашки, вызвал двух помощников. Каждый, получив свои пятьдесят центов, бросился на кухню. Там нашли самого младшего официанта. Дали тридцать центов. Парень не сплоховал, нашел повара. Еще двадцать центов. Повар вышел на террасу и свистнул. Двое парней, валявшихся в тени вперемешку с бродячими котами, встали. Выслушали получасовое объяснение. Набрали в колодце воды, сварили кофе, принесли. Каждый — за свои десять центов. Такова Турция! Здесь предпочитают не работать. Это бизнесмены, дельцы. Им куда проще продать свою работу кому‑то, взять разницу, и пусть она не так велика, как вся стоимость… ну так ведь они и не работали! Прирожденные эпикурейцы, думал я с завистью. Наверняка, Эпикур тоже родом из этих мест, тоже родился с феской на голове. А даже если и нет, какая разница! Всегда можно сказать, что другая версия — неправда, заговор западных сил. Что все на самом деле было не так. В конце концов, Эпикур мертв! Ему‑то какая разница, где родиться, если он уже умер? Ерунда. Ничто не стоит нервов. Забот. Внимания. Соглашайтесь с чем угодно. Все равно вас истомят в здешних краях, как лук, хочешь ты того или нет. Еще и жену в гарем заберут. Зазвенели колокольчики поблизости. Заблеял с вершин генуэзской крепости муэдзин. Я прищурился и увидел, как на остатки стен лезут солдаты в малиновых шароварах, золотых тюрбанах, с кривыми саблями. Сверху их поливали кипятком мрачные, молчаливые итальянцы в кольчугах. Время от времени кто‑то из них пронзал атаковавших пикой. Турок начинал вертеться, как гусеница, проткнутая осой, и защитник отбрасывал пику — прямо с телом, — подальше от стен. Но нападавших становилось все больше и постепенно стены стали полностью золотыми и красными, а после все исчезло в мареве. Когда же я, проморгавшись, взглянул на крепость еще раз, стены выглядели унылыми и пустыми, как голова старика, призывавшего всех на молитву. Само собой, никто в ресторане и пальцем не шевельнул, чтобы туда отправиться. Мы дождались наших страдальцев, выходивших из туалетной комнаты бледными, как тени, и вернулись в автобус. Беспечная Анастасия строчила что‑то прямо на ходу. Что это вы там пишете, рецепт этой отравы, что ли, спросил я. Может и да, сказала она. А может, и вас в свою книгу записываю. 

 

Миры Ликийские

Автобус резко взял вверх, притяжение пригвоздило к креслам дюжиной с небольшим Иисусов. Выглянув в окно, я заметил под колесами облака и расчерченные поля, плантации фруктов, теплицы, укутанные полиэтиленовое пленкой. Невероятно! Мы, можно сказать, летели. Под шинами, правда, мягко шелестел асфальт, свежий еще, от которого в салоне тошнотворно запахло. Гид принес нам извинения от имени всего министерства дорог и туризма Турции. Судя по напыщенности и торжественности тона, речь шла об издевке. Так и есть. Следующим пунктом программы стали ужасные русские дороги. После этого Мустафа соизволил сообщить нам, что мы сейчас резко взбираемся в гору, чтобы наикратчайшим путем достичь Мир Ликийских, места удивительных скальных погребений древних, собственно, ликийцев. Также и черепахи! О, да. Нас ждут удивительные черепахи. Именно, что ждут. Притихшие обитатели средней русской полосы и тундры мечтательно замерли. Должно быть, черепах они видели только на картинке, торжествующе заключил Мустафа. Группа закивала. Ну, конечно. Что это за страна, что это за жизнь, в которой вы ни разу не смогли повстречать живую черепаху, восклицал Мустафа. Все кивали. Я онемел от этого лицемерия, и даже цветы лимонов, зеленеющие кое‑где на холмах, сопровождавших дорогу эскортом, не смогли вернуть мне веру в гармонию мира. Что за идиотизм! Можно подумать, черепаха это счастье, здоровье, самодостаточность. Можно представить, мир без черепах рухнул бы, как если бы он и правда лежал, покачиваясь гигантским желе, на панцире древней Тортилы, безмятежно жующей свой кусочек морковки. Я привстал было осадить гида, но водитель, глядя в зеркало заднего вида, прибавил скорости, и меня попросту вдавило в кресло. Стало понятно, что речь идет о заговоре. Кстати, есть очень большой символ в том, что наша ехать высоко так в гора‑гора, продолжил Мустафа, речь которого я, как мне сразу представилось, буду вынужден переписывать нормальным русским языком. Дело в том, что ликийцы, древние обитатели этих мест, обожали — он так и сказал, «обожали» — хоронить своих покойников высоко в горах. Бедняги верили, что покойные будут ближе к богам, с сожалением констатировал Мустафа. Ну, и что здесь такого, поинтересовался мысленно я. Или манера закапывать трупы поближе к червям намного более осмысленная? Греки знали толк в погребениях. Они отправляли остатки тел в стихии огня и воды, они запирали трупы камнями, предоставляя горам и птицам сделать свое дело. Они знали, что покойника надо обезличить, стереть. Размазать тонким слоем масла по поверхности воды. Они не зацикливались на покойных. Вся Эллада была огромным морем, огромным солнцем, огромной горой, и мертвым там не было места, вот они и уходили бледными тенями в сторону невесть где затерявшегося Аида. Мы, христиане — а позже и скопировавшие нас с обезьяньей старательностью мусульмане — начали строить Аиды в центрах городов. У греков в городе обязательно должны были быть баня и акрополь. У нас — кладбище. Помыться, понежиться, обменяться новостями — эллины. Побродить по аллеям между шеренгами мертвецов, странным генералом смерти принимая этот зловещий парад тлена — мы. Насколько радостнее, лучше и правильнее смотрели на мир ликийцы, отправляя своих мертвецов куда повыше. Впереди что‑то светлело. Я прищурился. А вот и первая гробница, сказал Мустафа, ткнул пальцем в лобовое стекло, оставив на нем жирный отпечаток для Интерпола. Мы присмотрелись. В горах, возвышавшихся прямо по курсу, чернели отверстия маленьких окошечек, вырубленных рабами. Это, объяснил Мустафа, и есть такие комнаты для погребения, в которых оставляли тело, обмотанное саваном. Входы в пещеры украшали колоннами. Маленькие, с ноготок, из нашего автобуса, они — на самом деле — были огромными, не меньше пяти метров высотой. Чем больше комната для погребения, тем больше уважения, с трепетом объяснил Мустафа. Вообще‑то, древних эллинов он презирал и не понимал. Но когда речь заходила о больших деньгах, делал исключение. Богатый дурак вовсе и не дурак. Мустафа тыкал пальцем в стекло, мы послушно водили взглядами по направлению его синеватого ногтя. Автобус затормозил, нас слегка бросило вперед. Выходим, объявил гид. Кто‑то в полусне — из‑за движения нескольких человек постоянно укачивало, — зачмокал, застонал. Соскакивая со ступенек автобуса, мы разминались и оглядывались. Перед нами растекалась во всю ширину горизонта река — Дальян, сказал гид, — по обеим сторонам которой красовались скалы с гробницами Ликии. Все это, судя по предыдущим объяснениям, располагалось на высоком плато, лишь в своем конце медленно опускавшемся к морю, куда и впадал Дальян. Можно добраться и по побережью, но тогда, сказал мне потихоньку гид — он явно жаждал получить мое расположение, — не было бы эффекта взлета, поднятия в небеса. Мы словно подняли их к гробницам в горы, пояснил гид. Я был удивлен. Он оказался в каком‑то смысле тонким, чувствующим человеком. Особенно остро мы почувствуем это позже, но уж если позже, то позже, так что подожду рассказывать. Я вежливо отметил резкий подъем в горы, как удачную находку, и вместе с группой и фотографом, забегавшим перед нами с треногой и камерой, — снимок для группы на память! — побрел по бетонной пристани к ряду лодочек. Открытые, с двумя длинными скамьями по бортам, они были предназначены — нет, не для перевозки пассажиров, а — для выжимания из туристов денег, как сока из граната. Гранатовый сок пять лира! На столике посреди лодки возвышался пресс, валялись гранаты. Ценники висели повсюду, в отличие от спасательных жилетов. Я вспомнил леденящие душу подробности переправ через Дарданеллы, где то и дело тонули паромы. Туркам не дается многое, но особенно им не дается мореходство. Так что я уселся на корме, чтобы, при первой же опасности, успеть прыгнуть в воду и отгрести от воронки, которую образует судно. Достал блокнот. Стал писать жене. Как обычно, это плохо отразилось на моем внешнем виде. Соседи слегка отодвинулись от меня. Тем более, что лодка уже отплыла и мы виляли по лабиринтам камыша, вспугивая грациозных цапель, гнездовавших здесь еще со времён третичного периода. Только представить! Белоснежные птицы тихо приземлялись в воду, клацнув клювом, еще когда первые неандертальцы выбирались из Африки, чтобы перейти в Европу — через здешние места, — птицы стремительно погружали лапы в тину, хватая рыбешку, а навстречу им течением несло раздутый труп братца Клеопатры, удушенного по велению сестры. Они взлетали, закрыв солнце на мгновение, а Крез хохотал, как безумный, на костре, который уже разводили слуги Дария, они садились, а Дарий умирал на руках генералов Македонского, прошептав им последнюю волю, они летали за Солнцем, а Цезарь вел солдатню маршем через Каппадокию, они скрывались вдалеке, а берега Средиземноморья сотрясал звук бойни в Лепанто, они исчезали, а потом появлялись снова, и видели уже, как вместо суровых, немногословных сельджуков, по зарослям камышей пробирается лодчонка с десятком‑другим полуголых, изнемогающих от жары туристов. Цапли и ликийские гробницы. Они здесь были, есть, будут. А мы станем илом, и по нам поползут, извиваясь, ужи, и на нас обопрутся своими чудовищными лапами гигантские черепахи, поджидающие очередную партию туристов с крабами. Кстати, о крабах! Мустафа совершенно случайно, конечно же, вспомнил, что посреди реки Дальян нас будет ждать лодочка его друзей, которые — по удивительному стечению обстоятельств — решили совершить водную прогулку именно в это место Турции. Невероятно, но у них случайно оказались припасены три корзины крабов. Каждого из них для нас поджарят, и подадут с лимоном и глоточком — аутентичной, сказала хором группа, — водки ракия. Кто желает? Лес рук значительно поредел, когда выяснилось, что каждый краб будет стоить пятьдесят долларов. Желающими, несмотря на цену, поесть крабов, оказались двое туристов — из Екатеринбурга и Новосибирска. Они попросту не знали, что такое краб и как он выглядит. Понятия не имели, что отвалят кучу денег за, примерно, сто‑сто пятьдесят граммов мяса. Больше того! То есть, меньше того! Уверен, что чистыми там было грамм пятьдесят! Там не менее, Мустафа выглядел разочарованным. Нет, он попросту разозлился! Первый раз попадается ему такая трудная, тяжелая, не желающая приобщиться к красотам и изюминкам турецкой жизни группа, процедил он так, чтобы его слышали. Туристы закряхтели, кто‑то покраснел, я слышал даже жалобные всхлипы. Русские! Попробуй гид вякнуть нечто подобное на кораблике, полном англосаксов, и эти жизнерадостные, красномордые весельчаки живо организовали бы седьмой крестовый поход, повесив Мустафу на рее. Гид поцокал языком, поморщился, посопел. Я улыбался, держа в руке кусок краба, который попытался прожевать, но так и не смог одолеть, екатеринбуржец. Опустил руку к воде. Почувствовал толчок. А вот и черепахи! Огромные, каждый килограммов на сто, они плескались у борта лодки, как карикатурные жуки‑плавунцы. Вырывали друг у друга из клювов куски крабового панциря. Я подумал, что черепахам сейчас вывалят корзину крабов. Я же знал, что они ничего не стоят, их набирают тут даром, как вшей — на белье для дезинфекции. Грязь, ничто. Должно быть, черепах закармливают, решил я. Как бы не так! То, что отдал им я, оказалось их единственным угощением в этот день. Ведь это туристический бизнес, да еще и в Турции. Процедура выглядела так. Гид цеплял на кусок веревки краба, и бросал в воду. Черепаха пыталась догнать наживку, старательно ворочая своими древними, — как сами Миры, — глазищами. Но бессердечный Мустафа отволакивал краба подальше. И так — часами, пока туристы не наделают фотографий. Все это время за Мустафой с тревогой следил владелец краба, еще один аферист в белоснежных брюках, на лодчонке по соседству. Когда фотосессия была закончена, и черепаха, потыкавшись головой в борт нашего кораблика, отплывала разочарованно, гид возвращал краба. Расписывался в ведомости. Еще бы! Добро не стоило переводить. Этого краба подадут на аутентичный обед какому‑нибудь дурачку, который пожелает пообедать прямо посреди реки Дальян. На глазах голодной, несчастной черепахи, которая, — как и любое живое существо в Турции, — отрабатывает. Наверняка, ей и на чай дают. Но не крабом, нет, это было бы чересчур. Так, лира‑другая. Уверен, этих черепах начинали уже кормить металлическими монетами, проводили эксперименты. Вот новое слово в турецкой науке, о котором можно бравурно отчитаться в еженедельнике вестей туризм! Я уверен, что они уже на полпути создания специальных черепах с прорезью в панцире. Лежит себе, покачиваясь, на поверхности воды. Вокруг снуют рыбки. Видно дно. Подплывает лодка. Турист засовывает монетку в щель панциря. Черепаха оживает. Танцует танец живота, варит турецкий чай, стреляет телефончик у блондинки в третьем ряду. Поет хит Таркана. Рассказывает о жадных англичанах, которые украли все достопримечательности Турции для своего Британского музея. Закуривает сигаретку. Протягивает вам лас… нет, завод кончился! Будьте добры, бросить еще одну монетку. Еще пятнадцать минут общения. Скажем, пять лир. А для крабиков — щели поуже, и, соответственно, монеты достоинством поменьше. Одна лира. Этого вполне достаточно! Я как раз склонился к воде, чтобы понять, какая именно рыба скользит сейчас по дну — глубина там была метра полтора, не больше, я даже перестал беспокоиться из‑за весьма возможного кораблекрушения, — и меня ослепил блеск монетки, опускавшейся на дно. Это Анастасия пожертвовала половинкой лиры. Видно, хочет вернуться, подумал я. Черепахи попрятались на дне, зализывать раны своего честолюбия. Цапли улетели. Камыши кончились. Мы подплыли к морю, кораблик покружил и так и этак. Пристроился к пристани из дерева. Мы вышли гуськом, и перешли тонкий перешеек песка. Сразу же потерялись на гигантском пляже Олюдениз. Все там было преувеличенно большим: от широкой ленты песка, на которой человек терялся морской блохой, до огромных плит, по которым следовало брести, по колено в воде, к морю. Теплое, соленое, огороженное от нас рядами корабликов, приплывших со всего европейского побережья, оно было огорожено и сверху. В небе кучей припозднившихся бабочек, опоздавших спрятаться в цветках фруктовых деревьев, кружились, — чуть не сталкиваясь, — парапланы. Олюдениз — место, идеально подходящее для рекламных картинок сверху. Так что и наш фотограф отправился в небо, прихватив с собой камеру, и даже гид, помахав на прощание рукой, скакнул в автобус, увозивший на гору желающих полетать на параплане. Я бы отказался, даже если бы мне доплатили, объяснил я грустно Анастасии, которая снова оказалась рядом. Боязнь высоты. Это нужно лечить, деловито сказала она, и перечислила в последовательности все действия, которые я должен предпринять, чтобы перестать бояться летать и просто смотреть вниз с лестницы. Слава богам, шум моря частенько перекрывал ее идиотские рассуждения. Но она, — как товарищ, который всегда подскажет, всегда поможет, даст совет, — не могла остановиться. Я улегся прямо на песок, глядя в небо. Парапланы казались «вертолетиками» кленов. Как будто Зевс потряс древо Олимпа, и то напомнило мне, что уже наступила осень. Хотя тут, тут конечно было еще лето. Солнце уже не пекло. Так что я встал и искупался, а потом еще и еще, ведь в воде загораешь быстрее всего, сказал я Анастасии, поэтому в обед стоит держаться от воды подальше, а вот вечером — не вылезать из моря. Она кивала, словно на карандаш брала. Выглядела глупо: короткие джинсовые шорты с карманами на заднице, и старомодный верх, никак не сочетавшийся с низом. Лучше бы догола разделась, дура, подумал я. Мой купальник еще мокрый, сказала она виновато. Я разыграл удивление. Мужчинам нет дела до таких мелочей, сказал я, добавив, что даже не понимаю, о чем она. Настя понимающе и грустно улыбнулась. Пошла за мной в воду. Я нырнул несколько раз, отплыл подальше, к кораблям. Надеялся увидеть на дне какой‑то знак. Море молчало. Только песок вздымался над дном в такт волнам. Должно быть, для дна моря его поверхность что‑то такое же притягательное и вечно недосягаемое, как для нас Луна, подумал я. Вынырнул. Заметил уходящую с пляжа фигурку Анастасии. Издалека она даже не раздражала. Я обсох, стоя у кипарисов, высаженных за песком, и побрел к точке сбора. Автобус уже ждал открытыми дверями. Я поднялся в салон, и побрел в конец, задевая сумкой головы, и извиняясь. Автобус ехал ровно три минуты. Снова к кораблику. Мы, маленькой толпой измученных африканских рабов, взошли на борт. Наступил вечер, нас знобило, после дня, проведенного на солнце, сил уже не оставалось. Что, устали, торжествующе отметил гид. А вот если бы поехали в магазин кожи, были бы полны сил и впечатлений, сказал он. Никому не хватило сил и слов ответить. Мы чувствовали себя черепахами, которых весь день дразнили крабами. Сейчас мы поплывем в Каш, где и заночуем, автобус будет ждать у отеля, к которому причалит кораблик, объявил гид. Полчаса отдыха, сказал он. Замолк, наконец. Вода тихо плескала в борт, мы вновь вышли в море, — я увидал лодчонку, на которой сидел связанный Гудзон и его бедный сынишка, — и поплыли вдоль побережья. Изредка проплывали мимо пещер, в которых пираты прятали сокровища и Цезаря, куда свозили юношей и девушек, украденных у побережий, где топили свои корабли, чтобы вытащить их из воды в минуты опасности. Флот невидимок. Ликия — родина партизанской войны. Я тихонечко рассказывал обо всем этом Анастасии. Она бестактно перебивала меня. Настя, видите ли, увлекалась средневековой реконструкцией. При этом, само собой, о Средних веках представление у нее оказалось самое расплывчатое. Что не мешало ей увлеченно болтать, вместо того, чтобы заглядывать мне в рот. Я поглядывал на нее. Она прятала свою чересчур белую кожу под накидкой с капюшоном. А вот я весь почернел от Солнца, словно от горя. Совсем вечерело, где свет, где тьма, понять было невозможно, море выглядело огромной лужей чернил. Точно такие же я нашел в плошке для супа в ресторане отеля, где мы остановились. Не рискнул пробовать, ограничился овощами и рыбой. Тем более, начинала болеть нога, при подагре мясо смертельно опасно, вспомнил я наставления врача, отправлявшего меня в поездку с десятком ампул обезболивающего. Подумал, не пора ли принять первую. Но решил экономить, словно патроны. Кивнул кому‑то за столом, пожелал приятного аппетита, прошел к окну. С террасы открывался вид на море, горели огни городка, шумела набережная. Смущаясь, извиняясь и подпрыгивая, подошел москвич. Сергей. Поинтересовался, не знаю ли я, какие ночные клубы тут открыты. Я заверил его, что совершенно не в курсе, — но они, почему‑то, все считали меня старожилом Турции, раз уж я работаю в компании, отправлявшей их в тур, а раз так, я же в туристическом бизнесе, разве нет? о сдельной работе они и понятия не имели, — но ему легко покажет дорогу любой турок. Главное, не давать ему слишком много. Благодарный Сергей отправился на поиски клуба, все в тех же носках и сандалиях. Я подивился его выдержке — меня с ног валило, — и выпил два стаканчика чая. Манера подавать его в стеклянных напёрстках бесила меня. Так что я взял бокал для воды, и слил туда содержимое пяти чашечек для чая. Поплелся по боковой галерее — бугенвили, кошки, запах «Дав», это был дорогой отель, стрекот сверчков, яркие, дрожащие звезды, — в свой номер. Открыл. От неожиданности уронил стакан, сделал шаг назад. На кровати луврским писцом сидел Мустафа. Тише, тише, попросил он. Понизив голос, прошел к двери, удостоверился, что нас не подслушивают. Он больше не может, с него довольно, сказал мне Мустафа шепотом, но не тихим, а очень четким, театральным. Группа презирает его, это совершенно очевидно. Может, все дело в том, что он мусульманин. Может быть, в цвете кожи. Обыкновенный расизм. Предрассудки. Ксенофобия. Наверняка. О чем это он, удивился я, но не искренне, я уже видел, к чему клонит маленький засранец. Так и есть. Они отказались покупать крабов, не согласились посетить магазинчики его друзей, не пожелали отказаться от пляжа ради аутентичной — я нетерпеливо махнул рукой, предлагая опустить буклетные эпитеты, он кивнул, — короче, ради поездки в деревню к его родне. Он, Мустафа, человек с достоинством и честью. Ни копеечки со всего этого не получает. Он просто хотел подарить людям радость открытия Турции. И что же? Они отказываются, плюют ему в душу. Я рассмеялся. Объяснил, что все эти люди… они и так уже за все заплатили. За обеды и ужины, завтраки и ночевку, чай и кофе, достопримечательности и дорогу, море и солнце. И за его, Мустафы, рассказы, они тоже уже заплатили. Маленький, обиженный, — весь в белом, словно священная девственница Рима, — Мустафа встал у окна и раздраженно бросил, что я, как и всякий человек западной культуры, думаю только о деньгах. А он, Мустафа, грезит лишь об отношении, о чувствах. Я рассмеялся еще громче. От неожиданности. Засранец обернул все так, как будто на деньги ему плевать, а остальные на них помешаны. А ведь все ровно наоборот! Что, в чем дело, стал нервничать Мустафа, почему я смеюсь. Я поспешил объяснить достопочтенному гиду, что мой смех вызван нервным расстройством и болями в ноге. Что все мы ошарашены и поражены, подавлены величием его мысли, его эрудиции. Может быть, только этим объясняется некоторая заторможенность группы, которая не реагирует на каждое слово и предложение Мустафы полным одобрением и бурными аплодисментами. Гид качал головой. Он не верил мне. Все западные люди — притворщики, сказал он задумчиво. С него довольно. Эта группа — сплошное разорение. Он устал, он уходит. Может, поспать, а потом уже подумать, сказал я. Завтра все будет выглядеть по‑другому, сказал я. Мустафа решительно отказался. Он уходит! Как же он посмотрит в глаза туристам, которые доверились ему… все они внизу, в фойе, пользуются бесплатным интернетом, сказал я. А он вовсе не воспользуется лестницей и парадным выходом! Мустафа вышел на балкон, снизу играла группа «Металлика», потому что это был дорогой курорт и приличный отель, русский шансон остался где‑то на искусственных пляжах Анталии. Закинул ногу на балконную перегородку. С достоинством графа, кладущего свою голову на эшафот в присутствии короля, попросил меня сорвать с окна занавеску и скрутить из нее подобие лестницы. О чем это он, с изумлением сказал я, выполняя просьбу. Сверчки усилили концерт. Мне показалось, что вдалеке раздался страшный женский вопль. Так кричат жертвы акул в фильмах ужасов. После маленькой паузы зазвенели сигналы «Скорой помощи». Мустафа попросил меня не отвлекаться и поторопиться. У него нет ни малейшего желания оставаться в этом отеле и с этой группой. Он улетает, вот так, вуа‑ля. И показал мне, как соскользнет в заросли бугенвиля в ночном Каше у подножия отеля. Я жил на третьем этаже, он не рисковал. Но кто, черт побери, поведет группу дальше, спросил я, протягивая Мустафе жгут занавески. Неважно, ответил гид, он снимает с себя полномочия, а со мной поделился из корпоративной солидарности. Коль скоро я служу в той же фирме, быть в рядах сотрудников которой имел несчастье он, Мустафа. Невероятно! Вот так просто взять, да исчезнуть… до меня начало все доходить по‑настоящему, лишь когда Мустафа уже наполовину исчез за балконом. Да, невозмутимо подтвердил он. Всего доброго, мой друг. Признаться честно, от вас меня тоже тошнит, как и от этих скупых урусов. Поначалу я, было, ошибся в вас, вы мне показались человеком воспитанным, загорелым, отчасти даже что‑то турецкое я разглядел в вас. Но вы оказались разочарованием, едва ли не большим, чем все остальные. От этих уродов хотя бы с самого начала нечего было ожидать. Прощайте. Мгновение, и гид исчез. Я, ошарашенный, смотрел на раскачивающуюся лесенку, из‑за нее мой балкон напоминал тот самый, с которого Джульетта плакала и умоляла своего юного возлюбленного не подниматься, ведь это грозило ему смертью. Ветер качал ткань. Я развязал ее, и втянул в номер. Прислушался. В бугенвилях было тихо, вдалеке мяукала кошка, километрах в двух застучали в небо ритмы дискотеки. Словно во сне, прошел я к столику, взял мобильный телефон, и набрал номер кого‑то из центрального офиса. А, ерунда, ответили мне, гиды сплошь и рядом попадаются обидчивые. Пускай. Что же нам делать, спросил я. Ехать дальше, отдыхать, сказали мне. А кто же… Так вы же любите историю, что‑то там читали, а если нет, просто соврите, и дел‑то, ответили мне. Но… Деньги? Ерунда, выкрутитесь, а потраченное мы вам вернем. Но у меня почти не… Тогда выкручивайтесь, одалживайте под имя компании, мы все вернем, заверили меня. Ну, а язык? Я ведь совсем не… У вас есть водитель, ему известен маршрут. Он знает, в каких кафе можно остановиться. Отели забронированы, деньги перечислены заранее. Так что… Вот, незадача, а тот отель, в котором мы сейчас, его‑то и забыли, посмеялись своей забывчивости в центральном офисе. Но здесь должен оплатить наличными Мустафа. Наверняка, он это сделал. А за остальные отели беспокоиться не надо, деньги перечислены. Они передали привет всем участникам путешествия. Они надеялись, что мы отлично отдыхаем тут, в Каше. Они выразили благосклонную уверенность, что я не стану их больше беспокоить. В общем, проявили обычную турецкую безмятежность. А что это такое? Это когда человек спокоен за ваш счет. Турок спокоен и пьет чай, когда рушится мир, верно. Правда, когда у него выпадает волос или ломается ноготь, он приходит в отчаяние, рвет на себе волосы, бьется головой об стенку. Достойное принятие реальности — это не из турецкой оперы. Покорность судьбе, согласие с роком, все это улетучивается в минуты. А если речь не об его заднице, о, почему бы и нет?! Турок с удовольствием объяснит вам о необходимости покориться судьбе, оторвав вас от гроба с вашими детьми, и бросится с моста в пропасть, потеряв брелок от ключей от дома. Брелок! Какой удар судьбы! Это не то, что ваши дети!.. Дирекция, с которой я беседовал сейчас, искренне не понимала моей тревоги, моего беспокойства. Еще бы! Речь ведь шла не о них, так чего волноваться? Я, встревоженный, хотел сказать еще что‑то, но связь уже отключили. Я распахнул дверь на балкон, остудил лицо в ветре, шедшем со стороны затопленного города Кекова, — это мертвецы слали нам прохладу со своего дна, знал я, — принял душ. Жидкое мыло оказалось таким скользким, что я не мог смыть его примерно час. Потом обсох на ветерке, выключил свет, лег. Почти было уснул, как вдруг вскочил, словно током ударенный. Наспех оделся, бегом припустил на рецепцию. Так и есть. Перед побегом Мустафа не оплатил отель. 

 

Кекова

Неловко обнимаясь, мы нырнули штопором, словно в дно ввинчивались. Она, взяв меня за руку, повела за собой в просторный дом под водой, ликийский дом под водой, дом, чьи стены покрывала корка соли. Мы отламывали куски, и лакомились. На губах пузырилась пена. Я закусывал соль мелкими ракушками, которыми так приятно хрустеть. То и дело лез пальцами в самый низ ее живота. Давай не будем торопиться, милый, сказала она. У нас впереди целая вечность, время в этом городе никуда не течет. Раньше утекало — ветрами через горные ущелья, — а нынче застыло лужей соленой воды в кратере, появившемся здесь после землетрясения. Откуда тебе знать, спросил я, это ведь я ваш гид в здешних местах. Милый, я здесь с рождения земли, отвечала она, и морские коньки помахивали листьями пальм над моей головой. Сегодня ты властелин. Отдыхай. Властвуй. Я откинулся на мраморное ложе, нагретое солнцем через толщу воды, воды‑линзы, лишь усиливавшей жар, вскипятившей и мою кровь. В ушах забулькало. Просто выдохни воздух, велела она. Выкрикни пар безумия, выкричи все эти пузырьки. Все равно там уже нет кислорода. Воздух отдал тебе его. Сейчас легкие заполняет лишь никчемный, бесполезный, как турецкий гид, углекислый газ. Он медленно жрет твои мышцы, разрушает тебя, как кислота‑камень. Выплюнь это. Я повиновался, и почувствовал в теле необычайную легкость. Я не задыхался. Она улыбнулась, я видел ее, словно бы в замедленной съемке. Не думай лишнего, велела она, кино еще не придумано. Позже, много позже, впрочем… Что, сказал я. Т‑с‑с‑с, сказала она, приложив палец к губам. Волосы ее змеились щупальцами медузы, губы алели кораллами, так, должно быть, выглядела Горгона, когда ей хотелось обольстить мужчину. Кто‑то же трахал Горгону? Конечно. Милый, сказала она, да эта потаскушка всему побережью дала, ни один вонючий пират от нее не ускользнул в эти свои дыры. В какую дыру ни нырни — а все равно попадаешь в дыру Горгоны. Кстати, тут и под водой пещер полно, называются гроты. Хочешь глянуть? Я встал с ложа, она взяла меня за руку — стыдливо, как девственница, ведущая первого мужчину к своей кровати, — и мы понеслись, в серых тенях, это дельфины, шепнула она, куда‑то к темному обрыву. Скала под водой. У подножья зияла, вся в огоньках необычайных водорослей, узкая пещера. Мы втиснулись. Держись крепче, сказала она. Я прижался к ее ягодицам, как мог. Они оказались обманчивыми, как скалы Памуккале. С виду белоснежные и мягкие, словно вата, как облака. А на ощупь — твердые, где‑то даже жесткие. Неужели я порежусь, вскрывая эту раковину? Но нет, она раскрылась, и плыла впереди меня, источая легкий аромат мяса, выпуская флюиды, чернила, приманки, надежды. Я шел за ними следом, как акула за молекулами крови, бултыхающимися в воде морей с сотворения мира. Средиземное море пропитано кровью. Оно замешано на смерти, на ужасе. Паника лежит в основании его камней. Рыбы рвали в его глубине тела распятых рабов Спартака, сюда пролилась кровь из отрубленной головы Помпея, здесь акулы жрали моряков венецианских галер, пойманных пиратами Барбароссы, смерть, как она есть, вот и все ваше Средиземное море. Но оно — и мертвая вода, и живая вода. Как только в его толщи проникают лучи солнца, это море лечит. Я сунул руки в раковину Насти, я нашел там целую пещеру сокровищ: жемчуга, тускло переливающиеся светом Луны, рубины, посыпавшиеся из лопнувшего от спелости граната, прозрачные, и потому почти не видные в воде алмазы, дикие, не ограненные, острые, как прибрежные скалы Кекова. Рулоны чудной египетской ткани, в которую они заворачивали своих мертвых фараонов. Глиняные таблички с указанием того, сколько товаров везет в себе этот чудесный корабль — ее белоснежное тело. Я исследовал его под водой, как археолог — затонувшее египетское судно. Начал с кормы. Широкая, прочная, она была основательно пропитана смолой… не знаю, как назвать еще эту густую жидкость, пропитавшую весь корабль, и в которой мои пальцы поскальзывались, спотыкались и падали, как неопытные купальщики на дне, скользком от ила. Аравийская смола, милый. Ее везли через пустыни на спинах верблюдов, смачно плевавших себе за спины, тюки с ней пропитал пот наездников, угрюмых, тощих арабов, истекавших жидкостью под палящим солнцем Аравии. Это было еще до Мухаммеда, мир ему. Иса и Муса, мы ничего не имеем против христиан, но и их тогда не было. А что было? Ликия, страна Солнца и Моря, страна, хоронившая своих мертвецов на высоте самых скалистых гор, под небом, у подошвы богов. И, по иронии богов, ушедшая на глубину вод. Там, где мы с тобой встретились. Она потянула меня за собой, уже не за руку, нет, мы сцепились внизу, как два тяжелых на суше, и грациозных в воде млекопитающих, и подводным течением устремились из грота в разрушенный дом. Купец здесь жил или воин? Я не знал, она не дала мне времени осмотреться, потому что кончила первый раз, когда я вытащил из нее все нити, на которых выловленными в море рыбами сушились драгоценные камни пиратской Ликии. Сокровища со всего мира. Испанские вина, греческие оливы, эбеновое дерево с побережья Африки, статуэтки из гранита с берегов Нила, прованские баллады, римские монеты. Все свозилось сюда на юрких корабликах пиратов, нынче выдающих себя за простофиль, что катают туристов по заводям Дальяна. Она билась подо мной рыбой, я загарпунил еще раз, и еще, а потом понял, что все обман, и на самом деле это я бьюсь в сетях, помеченных поплавками в виде маленьких гор с окошечками в них. Вот и попался, милый. Мы прилегли отдохнуть на каменное ложе воина — теперь я видел барельеф, на котором наш гостеприимный хозяин сражался с пришельцами с востока, бородатыми неулыбчивыми персами, — и она вложила в мои уста перст. На вкус он отдавал мылом и сандалом, газом и перцем чили, который завезут в эти края тысячелетия после. Я продолжил изучение своего корабля. Вскарабкался на Анастасию по мачте ноги. На самый верх. Там, в бочке, наклонявшейся во время качки до самой поверхности моря, — где галькой, брошенной по поверхности моря, скакали дельфины, — сидел на жердочке попугай. У него был закрыт глаз. Пиастры, требовательно сказала птица с турецким акцентом. Пиастры на чай. Я отсыпал пригоршню золотых монет, они блестели так ярко, что сомнений в их фальши никто не испытывал. Попугай кивнул, нахохлился. Я занял его место в бочке, расставил ноги шире, Настя раздула паруса груди, и мы поплыли, скользя легко, вслед дельфинам, на Запад. Там нас ждал Адмирал. Столбы Гибралтара. Следовало попасть строго между ними. Любая другая попытка не засчитывалась. Я был один, никакой команды, не считая попугая. Пришлось побегать взад и вперед, от кормы и до носа, где под бушпритом металась привязанная к нему обнаженная женщина. Я узнал Настю. Когда судно падало вниз с волны, бедняжка вся уходила под воды. А потом бушприт поднимал ее на дыбу, к самому Солнцу. Тогда они принималась кричать. И так — пока вновь не пропадала в волнах. Я натянул канаты, я вертел паруса. Главное, поймать ветер. В этих неспокойных местах спали Сцилла и Харибда. Спутники Одиссея плакали на дне морском, ожидая поступления новых несчастных. От них желудочные соки чудовищ активизировались и разъедали старожилов еще сильнее. Я миновал зубы тварей, их разинутые пасти. Словно пиявки, сосали они поверхность моря. Мы приближались к столпам. Вдалеке виднелся Геркулес, прогуливавшийся по водам, он был в белом хитоне, за ним следовали ученики. Позже последователи рыбы все переврут. Геркулес улыбался. Солнце садилось. В сердце Ликии бились волны Атлантики. Зарождаясь где‑то у берегов Нью‑Фаундленда, где баскские рыбаки 14 века спасались от чешуйчатой женщины, всплывшей из глубины залива — я видел изображение этого на старинной карте, которую нашел во рту своей возлюбленной, — эти волны неслись через всю Атлантику. Они пробегали от континента до континента. Переворачивали корабли. Глушили сигналы подводных лодок. Старательно обходили корабли Адмирала, спешившего в Новый Свет за своими цепями, и в трюмах каравеллы которого поскуливали псы свинопаса Писарро. Натыкались на берега Португалии. Обкатывали их, и, чуть замедлив ход, — как опытный водитель перед резким поворотом, — вкатывались в Средиземное море. Оставалось немного. Они прорывались через оборону Крита, они смывали оборону Кипра — мальтийские рыцари проявляли чудеса отваги, но что она в сравнении с мощью Океана, — и били в подбрюшье Турции. Та вздымалась, ойкала. Опять колики! А волны Атлантики, порыскав в заливе Каша, подплывали, наконец, к Кекова. И я всплывал над ним счастливым морским быком с канадской селедкой в зубах. Я кормил Настю изо рта, она рвала тугую плоть рыбины своими неровными зубами, а, насытившись, снова разворачивалась ко мне белоснежной кормой. Мы зависали в море двумя тюленями, терлись друг о друга степенно, издавая жалобное урчание млекопитающих, навсегда лишенных морем возможности говорить — в воде куда лучше пересвистываться, перемяукиваться, пере… ее зад качался в волнах надутым баллоном, оставшимся в море после крушения самолета. Я время от времени спускал в нее и тогда вокруг нас всплывали радужные медузы, они играли на Солнце всеми красками нефтяного пятна, и тогда залив Кекова напоминал Мексиканский, над нами летал на громадном воздушном шаре с надписью «Благослови Боже Америку» сам Барак Обама, разбрасывая сверху дотации и обещания, а за ним охотился на маленьком моторном самолете какой‑то злобный террорист, затем их скрывала завеса, сотканная морем и солнцем, пеной и брызгами, потом и спермой, и в небе разрывались радужные пузыри. Бамц, бамц. В них словно из пулемета стреляли. А гнездо пулеметчика обнаружилось в скалах, а пулеметчиком был я, и патроны мне подавала Настя, и затвор передергивала она же, и мы едва успевали со всем этим справиться, потому что иллюзии шли на нас плотным строем, эскадронами смерти, а мы давали им жизнь, жизнь, жизнь. Удар, еще удар. Я еле держался в седле. Настоящее родео! Неукротимая морская корова! Приходилось сжимать ее полные бока ногами, как своенравного коня. Буцефал вод. Македонцы не знали седла. Я был македонец. Бока у нее были мягкие, сдобные, не то, что задница. Та в самом деле оказалась мраморной, мне потребовались резиновые сандалии, чтобы бродить по ней. Но даже когда я резал кожу, и мясо под ней раскрывало волокна, кровь все равно не текла. Слишком много соли. Гигантские консервы. Вот что значит ваше Средиземное море. Буайбес, сваренный сумасшедшей наядой. Она влюбилась ово француза, увидала его на пирсе, ола‑ла. Гигантский багет и большой нос. Пришлось учить глаголы, спряжения, склонения французского языка. С'est à dire (то есть — фр.) — начать грассировать, покупать масло на граммы, яйца — на штуки. Танцевать карамболь, петь «Марсельезу». Жить среди людей, ни словом не выдав своего низкого, — буквально со дна, — происхождения. И лишь по ночам она дает себе волю, бедная девочка. Выходит к морю, разувается и опускает изрезанные ноги в воду. Приплывают рыбки, приползают крабы, прилетают чайки. Садятся на ноги, на плечи, на волосы. Щиплют, тормошат, ободряют. Французский муж кого угодно до слез доведет. Море кипит по ночам огромным супом. Все ингредиенты собраны. Не хватает только огромного кипятильника. Но и его мы с Настей нашли. Она порылась у меня в паху, хорошенечко поискала. Извлекла. Нажала, куда следует. Он загорелся, вода нагрелась. От берегов Малой Азии и до Атлантики, а там и Тихий океан, Индийский. Температура моря повысилась, ученые где‑то в Норвегии забили тревогу. Гольфстрим исчез. Вода закипела. Рыба плавала вареная. Киты потели и просили китих почесать спинку. Русские туристы на пляжах Египта лишь переворачивались и требовали поддать жару. Плюс шестьдесят по Цельсию, подумаешь. В Сибири и жарче захочется. Амур стал огненной рекой. В Байкале завелись пираньи. А все мы с Настей. Она терлась об меня, она вертелась, мы добывали огонь трением, и старались похлеще самых первобытных людей мира. Из‑за нас вновь разверзлись старыми ранами двадцать три вулкана Камчатки. Ожил Везувий. Теперь уже раскопки Помпеи покрыты густым слоем пепла, как губы Насти — помадой. А нам нипочем. Стараемся, как два жирных моржа. Так, так тебе, получай! Пробивался в ее ляжки, как Александр — в ущелье. Еще два поединка, и мы одержим верх. Но это вода, не забывайте. Едва я наверху, как она просто кувыркается, и я оказываюсь внизу. А воздуха все нет. Как упали в подводный город, так и не всплыли ни разу. Пришлось стать каланом. Морская выдра, я всплыл, бросил Настю себе на живот, как морского ежа, и стал, раздирая пальцами, выедать внутренности. Бултыхались у берега, время от времени запивал мясцо соленой водицей. Благодатная природа здешних мест. И приправ не нужно! Кончили, дружно выдохнули, и, сдутыми спасательными кругами, медленно опустились на дно. Там уже ждал затонувший город: жители выстроились приветственной процессией, они принимали нас за двух богов, спустившихся с неба, они не понимали, что они давно уже в море, что их давно уже нет. Бедные призраки. Чем, в сущности, мы отличаемся от них? То же самомнение, тот же жалкий пафос, те же глупость, слепота. А раз так, подыгрываем! Я принял позу поважнее, Настя замоталась в пурпурную ткань. Мы приняли дары, мы приласкали старшин, мы вознесли жертвы у статуй давно забытых богов, мы позволили поклоняться себе. Настя оголила бюст, разрешила скульпторам наскоро зарисовать эскизы. Я повернулся профилем. Фас. А теперь левую ногу вперед. Вот так, благодарю вас, месье. Мадам. Или… О, у вас еще все впереди! Годы, годы. Ваше величество Бог. Ваше величество Богиня. Они надели на нас венки. Их голоса становились все тише. Они колебались, бедные тени, у самого дна. Пронизанные Солнцем, — оно надевало их на лучи, как рыбак накалывает рыбешку на острогу, — и, мало‑помалу, таяли, бледнели, исчезали. Наконец, вовсе пропали. Осталось только прозрачное море, камни, покрытые известковой мутью, на глубине, горы, поросшие жесткой щетиной трав, и деревья, укутанные в тени облаков, отплывающих на побывку в горы. Вечерело. В мире появились звуки. Играла где‑то труба, это очередной кораблик причаливал в соседнюю бухту на ночное барбекю. Я похлопал Настю по заду. Она встрепенулась. Мы спали прямо на камнях, покрытых тонкой пленкой воды. Я еще раз подивился тому, какая твердая у нее задница. Не ущипнуть. Настя оперлась на локоть и смотрела несколько секунд, возвращаясь ко мне откуда‑то. Вероятно, из той самой затонувшей Ликии. На ее пальце я заметил кольцо из оникса. Когда мы оставались в бухте, кольца не было. Чего здесь только на дне не бывает, подумал я. Постарался смотреть ей прямо в глаза, гадая — будет ли что‑то еще между нами. Настя молча скользнула в воде, поплыла к другому островку, держа в задранной руке купальник. Встала на камень, оделась. Стала ждать яхту. 

Патара

Едва суденышко ткнулось носом в причал, как нерадивый ученик, заснувший на уроке — головой в парту, — туристы стали спрыгивать с борта. Я только диву давался. Какая скорость! Никому и в голову, похоже, не приходило, что нога может соскользнуть, и тогда ее попросту перетрет между пирсом и бортом. Плевать! Грустный турок, стоявший в одних шортах на пирсе с протянутыми руками, мрачнел на глазах. Он‑то рассчитывал помочь. Ну, то есть, заработать. В данном случае, был уверен я, он стоял здесь не зря. Позволил бережно перенести себя на берег. Подождал, пока вынесут Настю. Турок держал ее, счастливый, как жених невесту. Я бросил монетку в море, парнишка метнулся в воду тенью, вынырнул игривым котиком с золоченным кружочком в зубах. Туристы заулыбались. Представление так понравилось, что в море посыпалась всякая мелочь: монетки, маникюрные ножницы, пуговицы, кусочки фольги, семечки, мелкий мусор. Паренек, счастливый, нырял, бросая на меня время от времени благодарные взгляды. Группа, отсняв все происходящее на фотоаппараты, рассаживалась в автобусе, я уже уходил от яхты, рассчитавшись с капитаном за экскурсию. Почувствовал легкое касание. Обернулся. Бой, смущенно улыбаясь, потягивал мне что‑то. Деньги, положенные десять процентов. Такса гида. Я отказывался. Напрасно. Они сунули мне деньги в карман, причем и владелец яхты отстегнул десять процентов. Вы ведь могли выбрать не нас, сказал он, поцеловав каждую купюру, которую я позволил заработать. Потом — каждую монетку. Я не стал ждать, когда они перейдут к моим ногам, и зашел в автобус, прошел на заднее сидение, стараясь не встречаться взглядом с Анастасией, уселся. Объявил, что сейчас мы осмотрим церковь святого Николая в Патаре, а завтра нас ждет удивительнейший тур по четырем античным городам сразу. Это как если бы вы взяли автограф у четырех американских президентов одновременно, сказал я. Настя полезла в сумку, обернувшись из подводной принцессы в обычную дуру средней русской полосы. Как‑как называются города, переспросила она. Я надиктовал, старательно глядя в блокнот. Дидим, Приена, Ксантос, Илиас. Она не унималась. Автобус ехал, а она, обернувшись, расспрашивала меня о городах — когда они построены, кто там жил, каковы особенности… Дура, неужели ты не помнишь, хотелось крикнуть мне. Дать ей пощечину. Залепить кулаком в ухо. Я трахал тебя, брал. Ты была моей женщиной, я твоим мужчиной. Каких‑то пару часов назад! Как можно после этого задавать мне такие дурацкие вопросы, разыгрывать из себя составителя «Википедии». Ты что, в «Википедию» заглянуть не можешь?! Неужели тебя волнует хоть что‑то, кроме одного вопроса: где я буду ночевать сегодня ночью, и где ты будешь этой же самой ночью. Вот что важно, вот что шумит во мне воспоминаниями удалявшегося от нас моря. Но ей все нипочем! Трещала, как сорока. Наверное, решила, что у нас был дружеский — как они выражаются, — перепихон, и мы должны остаться добрыми товарищами, несмотря на этот легкий инцидент. Должно быть, стыдилась его. Таким бабам всегда неловко, когда пол их побеждает. Но угрызений совести они не испытывают. О, нет. Случилось, так случилось. Разочек оступилась. Пришлось наскоро выдумывать что‑то о древних приенцах, ксатонсцах, дидимцах и илиасцах. Гашек умер бы от зависти, Гашек с его «Журналом натуропата», слушая мои россказни о богатых горожанах, статуях богов, банях, войнах, договорах, романтических историях, и тому подобной чуши. Я коверкал Ксенофонта, уродовал Геродота, перевирал Светония, с бессовестностью Бендера перетаскивал исторические персонажи, — словно шахматные фигуры — из одного века в другой, из одного региона мира в другой. Я творил, как демиург. Лафонтен, Крылов, Эзоп. Все они оказались никто против меня! Мои басни увлекли постепенно весь автобус. Чего уж, я сам увлекся! Более того! На меня стал с уважительным вниманием оборачиваться даже наш водитель. Турок! Ни слова не понимавший ни по‑русски, ни по‑английски. Но он, очевидно, чувствовал энергетику! Ожил даже фотограф, спавший все время путешествия в автобусе, и скрывавшийся за горизонтом после высадки, чтобы сделать новые фотографии для буклета. Он, ни примолвив ни слова до сих пор, завелся, стал перебивать меня, нести что‑то про ауру и энергетику древних городов. Я не осуждал. Не ругался. Не цыкал зубом, не морщился, как всякий уважающий себя гид, некомпетентность которого стала очевидной из‑за настырного туриста‑всезнайки. Напротив! Я стал новатором. Макаренко от экскурсионного туризма! Нобелевская премия среди гидов! Я решил дать слово туристам! Каждый пусть скажет, что он знает об античных городах. Слухи, домыслы, гипотезы, в конце концов. Почему нет?! Пусть каждый выскажется, ведь каждому из нас есть что сказать? Так и есть! Постепенно каждый свернул на интересную для него тему. Проще говоря, на самого себя. Парочка из Крыма, оказавшаяся владельцами небольшой туристической фирмы, хором проклинала власти полуострова, и строительство какого‑то там завода на месте какого‑то там виноградника. Туризм в загаженном Крыму. Они бы еще лечебными процедурами в Чернобыле занялись! Но я улыбался, я поддакивал, я кивал. Степенная москвичка, оказавшаяся редактором журнала «Сад и огород», поведала нам, с каким трудом можно вырастить тыкву особенного сорта в погодных условиях Подмосковья. Новосибирская старушка, ласково улыбаясь, поинтересовалась параметрами моего черепа, и сообщила, что в юности знавала много молдаван — что бы это не значило, — и что у меня необычайная, интересная, внешность. Тут она почмокала, глядя на меня с интересом. Следующий вопрос — правда ли в Турции так развит секс‑туризм с пожилыми туристками, как пишут в газетах, и не турок ли я, случайно? Сделал вид, что не расслышал. Это оказалось не трудно, весь автобус шумел, каждый спрашивал, и отвечал. Даже мать Анастасии расхрабрилась и сказала что‑то о трудностях бухгалтерского учета в современном мире. Фотограф вклинился безо всякого стеснения. На его взгляд, существование детей‑индиго совершенно доказано. Факты? Извольте! Он всегда ощущал себя ребенком‑индиго, он не такой, как все, он творческий. Создан творить! Так сказать, творец самосотворенный. Я аплодировал, на седьмом небе от счастья. Мне удалось раскочегарить группу. Вздумай я сейчас собрать с них по десять долларов на чай, они бы не сопротивлялись! И я размяк. Решил дать каждому то, что он хочет. Поддержал фотографа, который заявил, что йоги могут двигать горы взглядом, в этом нет никаких сомнений. Согласился с тихим вежливым Сергеем, когда тот предположил очень скорый развал европейского союза с последующим на его месте возникновением Таможенного Союза на месте нынешнего ООН. Буржуазный Запад непременно падет! И чего все так туда рвутся? Тут все вспомнили, что я из Молдавии. Пришлось рассказать о бочке вина в каждой квартире. Кому‑то хотелось, чтобы Приднестровье считали истинно русской землей. Ну, разумеется! Ноги молдаван там сроду не было, подтвердил я с чистой совестью. Нет, все‑таки, она читала что‑то другое, нахмурилась, — пытаясь вспомнить, — мать моей краткосрочной возлюбленной, да и возлюбленной ли. Я сказал, что, разумеется, она права и Приднестровье это истинно молдавская земля. Турки — наследники Византии? Пожалуйста! Турки оккупанты, слава второго Рима воссияет? Обязательно! Свежий инжир? Весьма полезно для крови! Возможны осложнения? Ну, разумеется! Бегите свежего инжира, как огня. Свежий инжир хуже даже жабьей крови, его кладут ведьмы в свои горшки на ночь, а утром выжимают, чтобы сбрызнуть получившимся соком ростки урожая, дабы погубить его на корню. Дважды два? Пять, семь, сто, четыре, ноль. Как будет угодно! Все, что хотите! Я говорил то, что от меня жаждали услышать. Почувствовал себя профессиональным политиком. Купался в лучах любви. Славы. Говорили все, лихорадочно, не слушая другого. Я мог сказать, что угодно, меня все равно не слушали. Даже водитель что‑то забормотал на своем турецком. Мне стало легче, я сам болтал без умолку, стараясь заболтать некоторое унижение, которые испытывал от некоторой — но вполне очевидной — холодности Анастасии. Само собой, ничего серьезного я не ожидал. Собирался трахнуть ее разок‑другой, да и все! Но поскольку это она первой дала понять мне, что у нас был всего лишь случайный секс, я почувствовал себя уязвленным. Ни нежного словечка, ни легкого пожатия руки! Каждый раз, думая об этом, я ловил свой взгляд на ее белоснежной шее в крупных родинках и чувствовал, как будто мне слегка расцарапали руку и треплют края ранки. Сжимал зубы, как при воспоминании о проигрыше в детской драке. Какая досада! Нет, забыть все это! Ничего, любое унижение забудется, знал я. Конечно, по своему богатейшему опыту отношений с женой. Снова сжимал зубы. Улыбался отчаянно. Вставал, брал в руки микрофон. А слыхали ли вы про историю, которая приключилась с приенцами, которые воевали в те годы с дидимцами? Не поверите, но генерал города Приена на спор сварил и съел своего денщика! А вот еще интересная история про Клеопатру, которая в здешних местах, ныряя у коралловых рифов, вынырнула как‑то без самой интимной части своего купальника, знаете. Автобус грохал от радости и смеха. Все пускали пузыри, все были счастливы. Все отражались в тонированных стеклах автобуса, за которыми мелькали уже улочки Патары. Когда автобус застыл и напротив лобового стекла замер мужчина в турецком национальном костюме, известном мне по буклетам, я радостно поприветствовал Деда Мороза, борода из бронзы, выжав последние смешки из постепенно успокаивающейся группы. Мы остановились прямо у статуи епископа Патары, послужившего прототипом сказочного Деда Мороза, объявил я в микрофон. Спускаемся все, фотографируемся у памятника и проходим за мной в церковь святого Николая, где каждый сможет загадать желание у гробницы святого, полюбоваться удивительными фресками девятнадцатого века, и ощутить под своими ногами гладкие аутентичные булыжники византийской базилики. Группа повиновалась. Я вышел последним. Оглянулся. Дверь автобуса закрылась, водитель улегся на переднее сидение. Автобус затерялся в лучах вечернего солнца, как лев, крадущийся со стороны заката к стаду мирно пасущихся антилоп. Я отвернулся и повел свое стадо в церковь. …Конечно, сразу попасть в царство Божие мы не смогли. Как и на том свете, на этом было при входе в него, Царствие, организовано небольшое, уютное чистилище. Сто‑двести квадратных метров. Определить трудно, ведь все завалено иконами. А еще — крестиками, шнурочками, медальонами, четками, чертиками, замочками, ключиками, шахматами… Да‑да! Шахматы, в которых роль пешек исполняли маленькие ангелочки, срисованные бесстыже с Амура язычников, короля и королеву — Бог‑отец и Богородица, а за лейтенантов ходили архангел Гавриил и сам Сатана. Но Сатана, конечно, играл за черных. За белых играли серафимы и святые, умники и умницы, а за черных шагали пешие строи грешников с лицами, искаженными муками. У всех зубы болели. У кого‑то был геморрой. Не хватало руки, ноги, глаза. Совсем как у того несчастного турка, ослепленного новосибирской дамой! Я оглянулся. Группа уже растеклась по лавке икон ртутью из разбитого градусника, они щупали, трогали, приценивались. Каждого, со входа, сопровождали двое вежливых мужчин в черных костюмах. Словно агенты из кинофильма «Люди в черном». Нет, те были безобидные, веселые чудаки, один вдобавок еще и негр. Кстати, почему я не видел в Турции ни одного негра, подумал я, трогая фигурки грешной пешки, на лице которой даже слезы изобразили. Катятся себе по наклонной, как все мы. Над всем этим великолепием в магазине красовалась гигантская надпись. «Магазин икон при церкви Святого Николая: мы утешим все ваши горести». Именно так, на русском. Меня слегка толкнули. Я обернулся. Мой персональный телохранитель с окладистой бородой и сытыми, слегка осоловевшими глазами, — только тогда я понял, что речь идет о священниках, — интересовался, не хочется ли мне найти какую‑нибудь персональную, созданную исключительно под меня, икону. Вспомнился, почему‑то, мой старый приятель, ведущий телевидения. Тот, каждый раз, когда уламывал очередную подружку на постель, прибегал в кабинет, где я прозябал в качестве криминального репортера, и восторженно кричал, что это Оно! Любовь всей жизни! А манда?! Знаю ли я, что… Разумеется, снисходительно прерывал я его. Манда словно по нему шита. Вот и нынешний мой собеседник предлагал мне — нет, не манду, икону, — словно по мне шитую. Он, продавец, видит, что я не какой‑нибудь там залетный… О, нет! По господину видно, что он знает толк в искусстве, в живописи. Я прервал. Сказал, что не куплю здесь даже бусинки от четок. Люди, продающие воздух, это чересчур. Всему есть предел. Он, нахал этакий, хуже даже турок, продающих мифы и легенды Древней Греции на фоне камней, изготовленных на специальных фабриках Смирны. Собеседник слушал меня невозмутимо. Словно святой Себастьян, которому плевать на стрелы, которые в него вонзаются. Одна, вторая… Сто наконечников! Двести! Плевать ему. Это все тело, оболочка. А настоящий он — его дух — в этот момент далеко, пьет райский кисель, прогуливается по кущам. Разговор приобретал все более дикий оттенок. Я в испуге оглянулся еще раз. Каждый из нас стоял, словно сомнамбула, окруженный двумя, тремя… — черт, их становилось все больше, они делились, как агенты в фильме «Матрица», — торговцами. Кто‑то глядел в глаза жертве, кто‑то гладил по ладони, еще один заходил с тыла, поглаживал спину, массировал ягодицы, в помещении пахло ладаном, слегка гашишом… Я встряхнул головой. Нет, нет, и нет. Ничего, господин сейчас изменит свое мнение, прошептал мой персональный консультант, и потащил меня в кладовку. Застыл перед куском простыни. Знаю ли я, кто ее рисовал?! Сам… выдающийся мастер, иконописец 15 века, несравненный гений светотени, Рафаэль и Микельанджело своего времени. Черт побери, да Микельанджело и жил в это время, воскликнул я. Плевать, парировал торговец со спокойствием. Это еще лучше Микельанджело. Взгляните только. С картины на меня глядела полуголая женщина. Мясистая, словно русская туристка, не успевшая скинуть к летнему отпуску лишние килограммы, и решившая взять бюстом и втянутым животом. На ее плече болталась тряпка, выкрашенная в красный цвет, с золотыми бляхами. Живот нагло светился ярким белым пятном. В пупок можно чашку масла налить. Ляжки пухлые, и, совершенно очевидно, терлись друг о друга, просто художнику хватило такта скрыть потертости тенью. Целлюлит, почему‑то, привлекал. Каково, а. Рубенс, сказал я машинально. Вот‑вот, Рубенс, сказал довольно поп в штатском. Какая игра света, тени, а посмотрите‑ка внимательно на лобок… Я, хотя и не собирался, повиновался. Странно, но низ живота женщины напомнил мне Настин. Я опять остро вспомнил унизительное равнодушие, с которым она смотрела мимо меня после короткой и странной близости в море, на камнях. Да не очень‑то и хотелось! Вот, сучка! Ни ее, ни мамаши, в лавке не было. Повезло скрыться. Я вернулся к толстухе на картине. В руках она держала блюдо, огромное, на нем каталась голова мужчины с раскрытым ртом. Ужасные, черные зубы, капля слюны на усах. Закрытый левый глаз, из правого уходит жизнь, тускнеет на глазах. Художник и впрямь справился с тенью! Я так понял, речь шла о том самом скверном старике с отвратительным характером, за который болтуна и посадили на кол, предварительно отрезав голову. А что, очень в турецком стиле! Иоанн, кажется. Само собой, над головой бабищи, которая тащила его голову на пир, сгущались черные тучи, где‑то за кулисами виднелось рассерженное лицо Бога‑отца, который, видно, решил дать походить своим слонам и офицерам, и покинул шахматную доску мироздания, дабы воздать парочкой молний. Готов ли я купить картину, спросил меня продавец. Послушайте, да это же не икона, показно возмутился я. Мужчина невозмутимо погладил бороду, показал мне сертификат. Самая, что ни на есть, икона. Просто для тех, кто понимает. Икона для взрослых. Восемнадцать плюс. Может, у меня нет денег? Нет проблем, икону упакуют и пришлют мне в отель, а при выезде я буду вынужд… в смысле, оплачу. Или нет денег вообще? О кей, икону доставят по домашнему адресу, а я оплачу позже. Карточки? Наличные? Может быть, у меня найдется свободная почка? Литра полтора крови, только, желательно, качественной? Я могу расплатиться парочкой своих здоровых зубов. На худой конец, месяц отработать на плантации при лавке икон, выращивать аутентичные апельсины для стола Его Святейшества патриарха. Что, нет? Да кто же я, черт побери, такой?! Гид группы, сказал я виновато. Голубчик, что же сразу‑то не сказали, воздел он руки к небу. Отволок меня на кухню, там налил чаю — даром, невероятно, — оставил в покое. В стеклянную дверцу я наблюдал за разгромом группы. Каждый волочил за собой уже маленькую походную лавку святых предметов, икон, каких‑то костей — мощи, догадался я, — черепа, лоскуты кожи… Моя группа напоминала команду грабителей могил. Святотатцев. Попы‑продавцы бегали вокруг них, сбрызгивали святой водой, размахивали перед лицом вениками. Я оставил чай на столе, и вылез из лавки через окно. Упал прямо на землю. Солнце ударило в макушку. Палило, я отполз в сторону, оставляя потный след на земле, и наугад ткнул пальцем в какой‑то кактус на столе, за которым сидела старуха в курдских шароварах. Та схватила плод, срезала кожуру, — та не поддавалась, пришлось помочь себе зубами! — и смачно харкнула остатки на салфетку. Показала палец. Одна лира. Что же. Я был в состоянии грогги, съел, не возражая. Прислушался к животу, внутренностям. Нет, вроде бы, еще не мой смертный час. Ымбырды абулды, сказала старуха. А, что, сказал я. Вкусненько, проскрипела за мной прокопченная новосибирская старушка, бесцеремонно толкнула, кивнула на кактусы. Пришлось врать, что это невероятно вкусные кактусы, завезенные в местные края самим Мехметом Завоевателем — это была его первостепенная задача, даже важнее захвата Константинополя, — и что… Она уже не слушала меня. Жадно чавкала мякотью, сплевывая гигантские косточки мне под ноги. Смотрела пристально в глаза. Скажите‑ка ей — короткий кивок на торговку — что я хочу купить парочку штук еще. А, хм, изы ды мукрбулды, сказал я, не теряя присутствия духа. Ара на, сказала курдка. Я молча протянул десять долларов, взял пару плодов, — торговка, собиравшая отдать всю свою тележку, изумилась, но не стала исправлять мою ошибку, — протянул соотечественнице. Сказал, с вас десять долларов. Та оскорбленно вытянула губы, раскошелилась. Вытерла пальцы о книжку, которую держала в руках. Я присмотрелся. «Русско‑турецкий разговорник». Вот они, первые тучи над ласковым небом Анталии. Я отвернулся, и дождался своего каравана невольников, тащивших из иконной лавки ненужные покупки. Разрешил оставить их в автобусе. Повел группу в церковь. Там уже густым дымом клубились туристы, в узком коридоре была давка, кто‑то пытался задержаться хоть на пару минут, чтобы рассмотреть фрески, но сзади напирала толпа. Приходилось идти вперед маленькими, но неотвратимыми шажками. Мы двигались, словно пехота испанской терции. Кто‑то тащил над головой зонтик, то и дело пропарывая щеки других зевак. Раздавались крики, брань. Над всем этим возвышался, выкинув руку в жесте благословения, сам святой Николай. Статуя казалась такой древней, такой аутентичной, что я не удержался и ценой собственной жизни, рискнул встать на колени и рассмотреть табличку у цоколя. «2009 год, скульптор Афанасий Иванов, в дар городу Патара» было написано там. Вставал я с трудом, избегая ног, и обуви 45–го размера, то и дело грозившей раздавить меня, словно клопа. Как видите, объявил группе, эта удивительная статуя, созданная еще при жизни святого в 3 веке нашей эры… После чего постарался пристроиться за небольшой французской группой, гид которой болтал на всю церковь. Замечательно! Я устроил сеанс синхронного перевода. Получалось славно, туристы глядели на меня с уважением, кроме подозрительной Агаты Кристи из Новосибирска. Мы текли ручейком по мрачным коридорчикам церкви, построенной Бог знает когда и Бог знает кем, перестроенной в 19, 20, а теперь и в 21 веках. Здесь служили непонятно кто, и приходил не поймешь кто, созванные на службу неизвестно кем. В общем, обычный памятник раннего христианства. Я распинался, словно их вождь на кресте, трогая камни на стенах, предлагая пощупать гладкий булыжник на полу, советуя обратить внимание на… Француз‑гид, гаденыш, заподозрил неладное и оторвался от нас неожиданным маневром как раз у алтаря. Пришлось сочинять что‑то второпях. В церкви было темно. В отличие от жизнерадостных язычников, использовавших ландшафт как часть архитектуры, христиане оказались угрюмы, мрачны и тупы. Куполом храмов эллинов было небо, христиане же заволакивали его угрюмыми тесаными плитами. Задней стеной амфитеатра греки избирали склон горы. Христианам непременно нужно было забросать ее горами булыжников. Ничего своего они, при этом, не придумали. Что такое базилика, как не изуродованный напрочь амфитеатр? В этой церкви, храме загадочного дедушки Мороза, якобы носившего детям подарки в мешках, алтарь вообще без всяких излишеств изобразили в виде амфитеатра. Очаровательная наглость. Я покачал головой, поделился кое‑какими своими соображениями — густо маскируя их преклонением перед святым местом, женщины группы замотали головы в платки, многие крестились, вздыхали и охали, — и повел их в особо мрачный коридор. Как я уже знал по указателям на английском языке, в этой пещере располагался сам епископ Николай. Ну, или как…. Мутная история! Вроде бы, он лежал тут, а потом его повезли в Венецию, но по пути святой решил сойти перекусить в ресторанчике на побережье где‑то в Малой Азии, а там его возьми да и разбери на мощи местный люд… Было это в веке 12–м, а в 14–м писали, что уже в 8–м, ну, и, как водится, исследователи века 20–го лишь напутали во всем этом, когда решили окончательно внести ясность в вопрос. Ясно лишь одно, гробница пустует. Но она каменная, она аутентичная и покрыта стеклом. Из‑за свечей можно было видеть лица людей, стоявших ко мне спиной, и окружавших гробницу плотной толпой. Мне бросилось в глаза лицо Насти. Раскрасневшаяся, с платком на голове, но в шортах, она стояла, прижав ладони к стеклу. Неужели молится? Ну, что за народ эти женщины! Каких‑то несколько часов назад… Я пробился вперед. Опыт игры в регби и маскировки под своего парня в университете сгодился, наконец. Спросил на ухо. О чем это вы тут молитесь. Узнаете сами, ответила она, помахала перед носом бумажкой. Сняла с себя серебряную цепочку с крестиком, бросила под стекло святому. Я заметил уже груды изделий: серьги, кольца, цепочки… Он зарабатывал и после смерти, этот Николай! Вот уж у кого нет никаких проблем с пенсионными накоплениями! Я все никак не мог успокоиться, и фотограф тоже, даже когда мы уже выбирались из церкви и отправились в отель. Я уселся на заднее сидение, изображая внимательный интерес ко всем этим россказням про особую пленку, пятый угол, седьмой градус, линзу СА‑95756, фокус Б‑947846, и прочую сектантскую болтовню. Дождался, пока парень начнет развивать теории про детей‑индиго и особенную энергетику места, — меня всегда удивляло, с какой ненавистью относятся к сказочникам‑попам сказочники — эзотерики, — и полез в багажный отсек. Нашел сумку своей новосибирской недоброжелательницы, аккуратно порылся, прикрываясь своей. Мог бы и не таиться! Фотограф, как и всякий, кто решил, что его внимательно слушают, ушел в себя. Он был сейчас, как Наполеон перед наступлением на Россию. Вещал Адольфом Гитлером в своем логове. На все у него было свое, особенное, мнение. Ушел в транс, прикрыл глаза, говорил, говорил, говорил. Разве не такие же — все остальные, утешал я себя, наскоро просматривая нащупанные в чужой сумке предметы. Запасной кошелек, и фотографии, вот и все, что мне было нужно. На снимке красовалось целое семейство, на оборотной стороне, разумеется, все подписаны. Я тщательно выписал имена, и первым же делом, заселившись в отеле, сбегал на почту. Дал телеграмму от имени Коли и Ники. Бабуля приезжай, у нас беда. Не все в порядке с Ксюшей, не хотим тебя пугать, но возможно все. Прилетай, любим, ценим. Вернулся, прогулявшись по рядам сувенирных лавок, натыкаясь повсюду на уродцев с черными фаллосами и фигурки Святого Николая. Понял, наконец, что речь идет об одной и той же заготовке. Просто в одной фигурке есть дыра для гигантского члена, а в другой — нет. Мудро. Разве и природа поступает не так же? Прошелся мимо номера Анастасии, демонстративно шаркая по ковру. И еще раз. Еще. Нет, кажется, это и правда единичный случай. Одноразовый секс! Почувствовав себя использованным и оскорбленным, я спустился к ужину. С тревогой прислушался к разговору за соседним столиком. Жительница Новосибирска шептала что‑то редактору журнала про овощи из Москвы, многозначительно кивая в мою сторону. Далекий шум моря, и стук ложек и вилок — мы ночевали в большом отеле класса «все включено» — заглушали разговор. Но мне чудилось «аферист», «не знает турецко…», «известно ли в компани…». Кусок не лез в горло. Даже ночь над Патарой, удивительно рождественская, с гигантскими, яркими звездами, ночь, ужинавшая с нами под открытым небом, не успокаивала меня. У стола с лепешками выстроилась очередь. Похотливый повар подбрасывал тесто на сковороде и при звуке шлепка неприлично смеялся, двигая бровями. Туристки млели. Печеный перец свернулся на тарелке безутешным эмбрионом. Чай оставлял на скатертях капли менструального происхождения. Сверчки подпевали исполнителям турецких народных песен, оравших в динамики в соседнем отеле классом попроще. Фигурки Деда Мороза бегали в саду, гоняясь наперегонки с кошками. Им бросали рыбные головы. Святые обсасывали косточки. Босые ноги туристок вожделели мужских рук. Массаж стоп, и игрушечный черный фаллос. От кофе скрипели зубы. Ведь его варили на песке! Сердце билось все чаще. Разговор все громче. Намеки все обвинительнее. Проковылял где‑то в сторонке, криво улыбаясь, москвич Сергей. Уволок в свой угол большую тарелку с ужином, как паук — муху. Снова подбрасывал лепешки на сковороде похотливый турок, сладострастно улыбавшийся шеренге туристок. Лепешка шмякалась, сердца разбивались. Выл вдалеке волк, это начиналось собрание тайного братства патриотов Турции. «Волки Ататюрка». У них как раз заканчивалась ночная смена в отеле, теперь можно и судьбу мира решить. Тек по подбородкам соус. Тонули в сахарном сиропе маленькие пирожные из манной каши. Переплеталась тоненькими макаронинками пахлава. Метнулся из угла кто‑то из служащих, прямо к соседнему столику. Звякнула чашка. Задребезжало блюдце. Я воспрял. Ясно теперь, что чувствовал Гитлер, когда Рузвельт окочурился. Я радовался, словно Фридрих, получивший известие о смерти Елизаветы. Танцевал, пьяный, на карнизе. Босиком и голый. На голове у меня красовалась простреленная треуголка. Я метнулся к столу побыстрее иного служащего. Проявил заботу и внимание. Что случилось? Нужна ли помощь? Само собой, конечно! Слава Богу, у нее не оказалось роуминга. Еще бы! Роуминг это ведь дорого! Плевать, что в дороге тебя могут прихватить колики, похитить инопланетяне, что кто‑то может умереть, кому‑то стать плохо, что цунами обрушится на Европу и Азию, что Австралия уйдет на дно глубже окружающих ее коралловых рифов. Роуминг. Это. Дорого. Оставалось позвонить из отеля. Я воспрепятствовал. Ни в коем случае! Ахиллесова пята моей недоброжелательницы была к тому времени очевидна. Жадность. Я наплел небылиц про стократную стоимость звонков из гостиниц в ночное время, наскоро придумал новые часы работы почтовых отделений. По всему выходило, что бедняжке надо возвращаться в аэропорт Анталии и срочно вылетать на родину. Тут она заколебалась. Видели ли бы нас всех в это время! Стол окружен народом, кто‑то склонился, некоторые уперлись локтями, кто‑то за спинкой стула, и в центре внимания она, наша пострадавшая. Богатая старуха и наследники! Можно подумать, у нее во рту миллион был, а мы ждали, когда она его выплюнет. Умирающая внучка… Это, конечно, резон. Но ведь и тур, он оплачен… Тут все взгляды обернулись ко мне. О, я не подкачал. Поправил воротник, смахнул крошку с манжеты, выступил вперед. Торжественно, сглотнув от волнения, и даже слегка прослезившись, заявил. Разумеется, фирма оплатит отдых в любое другое время. На выбор! Раздались аплодисменты. Мне было уже плевать. Лишь бы выбраться отсюда живым и невредимым. Официанты несли торт с тремя свечами. Многие громким шепотом выражали горечь и завистливое недоумение. Кто‑то искренне жалел, что у него нет внучки при смерти. Я улыбался и дарил внимание всем. Мне жали руки. Мы распили на брудершафт парочку бутылок ракии, не разбавляя ее водой, и я провел почтенную даму к номеру. Мы простили друг другу все наши грехи. Ведь именно я тащил ее чемодан к автобусу. Там растолкал водителя, молча показал ему карту, ткнул пальцем в изображение маленького самолета у надписи Antalya. Водитель молча кивнул, завел мотор. Я усадил старушку в автобус, дал возможность ее наперснице проститься, пожелал доброй ночи группе, сказал, что провожу нашего друга из Новосибирска, — пытаясь в полутьме определить, есть ли в толпе Анастасия, — и забрался на переднее сидение. Пару кварталов спустя попрощался с туристкой, непременно пообещав писать, получил от нее в подарок какой‑то блокнотик, и выскочил где‑то у стены дома, увитой плющом. Конечно, у моих ног дрались кошки. Я пнул одну из них и побрел по «узким аутентичным улочкам», ориентируясь на свет маяка. Над ним, само собой, реял флаг Турции. Время от времени ветер менял направление, и полотнище разворачивалось. Мелькало то справа, то слева от флагштока. Разумеется, я заблудился. Бродил несколько часов вдоль домов, пока не наткнулся на группу молодых парней, — ни одной девушки, значит, местные, — подпиравших осыпавшуюся со стены штукатурку в каком‑то дворике. Присоединился. Меня угостили чаем. По‑английски не говорил никто из них, так что мы объяснялись жестами. Я показал два пальца, сказал «лира», «отель». Они покивали, но с места никто не тронулся. Из будки с шлагбаумом вышел толстячок в форме, пересчитал собравшихся. Недоуменно уставился на меня. Кто‑то из ребят сказал что‑то успокаивающе. Толстячок расплылся в счастливой улыбке. Пощекотал меня пальцем под подбородком, покачал головой, похлопал по спине. Махнул рукой приветственно. Мы зашли в еще один дворик, поменьше. Вход закрыли автоматические ворота. Я начал беспокоиться. Но никто не волновался. Я только и слышал обычную турецкую болтовню, — о деньгах, футболе и бабах, не надо было знать турецкий язык, чтобы понять, о чем они говорят, потому что говорят они все время об одном и том же, и это… — изредка улавливая в ней слово «кисмет». Кисмет‑то, кисмет се. Порылся в словарике, подаренном на прощание новосибирской гостьей. Понял, что в моей случайной компании рассуждают о судьбе. В это время вспыхнули прожекторы. Они украли у нас звездное небо, как христиане — Элладу у мира. От яркого света мы заморгали, как гости развлекательной телепередачи, ослепленные софитами. Сходство с телевидением усилилось, когда на стенах нашего каменного колодца появились зрители. Они рассаживались. Я пригляделся. Там и есть. Мы стояли на сцене небольшого амфитеатра, над прожекторами корячились тенями леших горные сосны, дул теплый, южный ветер. В это время в мегафон заговорил мужской голос, вещавший по‑английски с ужасным акцентом. Кого‑то он мне напоминал! Мы сидим на ступенях амфитеатра, который построил в начале первый век наша эра сам легендарный Мавзол, уважаемый король эта мест. Он быть важный, состоятельный гражданина. Иметь много‑много деньга! Платить налога, стукать счета, стук‑тик‑так, короче, один, два, сто доллар, еще сто доллар, миллион доллар. Конечно, старинный доллар, который еще Римская империя ходить‑бродить. Я ушам своим не верил. Да это же Мустафа! Вот, мошенник. Прожектор шарил по амфитеатру, показывая те его части, о которых в данный момент хотел сказать Мустафа. Уважаемые туристы, а теперь мы видим статую… Почетное место… Он рассказывал об амфитеатре, как о торговом центре. Больше всего внимания уделил торговым лавкам, которые были почти забросаны землей. Но для Мустафы это значения не имело. Я оглянулся, ворота за нами заперли. Помахал рукой Мустафе в надежде, что он узнает старого знакомого. Тщетно. Прожектор плюнул пятном света уже на нас, я понял, что с арены не выберешься. Это был римский уже амфитеатр с опущенной вниз ареной. Не солнечный, греческий, куда можно ступить и откуда выйти, а настоящая каменная яма, где гладиаторы бились насмерть с дикими животными, и до первых зрительных рядов остается еще метра два высоты. Мустафа обратил внимание уважаемых туристов на нас. Начал издалека. Слышим ли мы шум самолетов, уважаемые гости, спросил он. Вопрос риторический. Самолеты над Анталией взлетают и садятся каждые две минуты. Все почему. Турецкие аэропорты самые лучшие аэропорты в мире, самые дешевые и экономичные, самые качественные. Нет больше понятия «лучший аэропорт», есть — «турецкий аэропорт». А почему Турцию не принимают в Европейский Союз? Потому что Франция и Германия, Англия и Дания, Бельгия и Швеция, — тут мы немного заскучали, он явно шпарил по карте, — боятся конкуренции. Ведь если Турция будет в ЕС, то сможет открыто конкурировать с аэропортами транзита. С парижским аэропортом имени Де Голя, мюнхенским — имени Германа Геринга. Так что Европейский Союз не хочет принимать Турцию. А нам… нам и не надо! Да кому они нужны, эти европейцы сраные, эти вырожденцы, это сборище педерастов и голубых, педофилов и проституток?! Да они давно уже потеряли темпы экономического развития! Вся надежда мира — только на Турцию и Китай! Прожектор пометался немного по зрителям, я понял, что Мустафа ублажает группу китайцев. Небольшую, человек на триста. Так и есть. Мустафа завелся, стал говорить про азиатских тигров, восточных львов, про шербет мудрости, который лился из уст Мао, который был почти так же умен, как и Ататюрк. В общем, Турции никто не нужен и ничто не нужно. А вот выродков, европейцев этих, бесит ужасно все, что происходит здесь. Экономический расцвет! Подъем национального самосознания! Небывалые урожаи! Невероятные надои! Жить все лучше. Все веселее! Не без недочетов, но все же! Новое правительство ведет страну в светлое будущее железной рукой! И, как вы думаете, кто перед нами? Прожектор опустился, снова плюнул на нас пятном жаркого света. Молодчики, принимавшие участие в грандиозных беспорядках из‑за какого‑то стамбульского парка. Якобы, их беспокоили деревья! Парк Гези! Известно ли нам, что все эти люди, вольно или невольно, сыграли на руку США и Евросоюзу, наплевав на свою родину?! Им кажется, что с ними играют. Что терпение государства безгранично! А это не так. Нет, о, нет! Извольте убедиться в этом сами. На плечо! На изготовку! Целься! Пли! Я, словно в дурном и дешевом представлении, упал на пыльную землю арены, ударившись виском о камень. На меня рухнул здоровенный сосед, заливший мою одежду кровью. Пуля снесла ему половину черепа, тело билось обезглавленной рыбой прямо на мне. Я почувствовал, что теряю сознание. Изогнулся, глядя на мир прищуренным глазом. Сверху, привстав с кресел, аплодировали и смеялись китайские туристы. Амфитеатр рукоплескал, вспыхивал огнями фотокамер, вспышками ружей. Нас расстреливали в упор. Канонада стала оглушающей. Потом стихла, звуки покидали амфитеатр, как сознание — меня. Ряды пустели, представление заканчивалось. Я плавал в крови, небо гасло, отправляя звезды на ночевку в отели. Созвездие Ориона — светить над пятизвездочным. Большая медведица — для гостей отеля класса «супер‑люкс». Для скромной «трешки» и Южный Крест сойдет. Что там у нас? Млечный путь? Ну, это для большой группы из Великобритании, желательно для какого‑нибудь конгресса. Наконец, все разошлись. Отключаясь, я краем уха услышал вежливый вопрос кого‑то из уходящих туристов. Сито будет дераться с тлупами влагов и наймитов Амелики и Евлосоюза, спросил он Мустафу. Пойдут на изготовление святых мощей в лавке икон при церкви Святого Николая, или будут выставлены в археологических музеях страны, как останки древних жителей Анатолийского плато, ответил суровый гид. Голоса затихли. Где‑то рядом бухали сапоги палачей. Те проверяли штыками, добиты ли жертвы. Выцеливали затаившихся. Короткий вскрик. Скрежет штыка о булыжник, трепет плоти на стали. Тишина. Смех, шипение спички, прикуренная сигарета. От ужаса я потерял сознание. Очнулся от дикого холода час спустя. Болело распоротое штыком плечо. Бухала вдалеке огнями дискотека отеля «Лара‑бич». Я пополз, благодаря самого себя за интерес к античности в детстве. Все амфитеатры однотипны, как «хрущевки». Так что я с закрытыми глазами мог найти в любом галерею, по которой выводили бойцов на арену, и, выйдя из нее, попасть в маленький накопитель под сценой. А оттуда наружу вела маленькая лестница. Вдалеке шумели двигатели грузовиков. Споро работали за оградой палачи, раздевая трупы. Я скользнул в боковую галерею, пронесся, теряя кровь и силы, вперед, к нескольким звездам — мне оставили самые худосочные — в колодце неба. Выбрался на землю у каких‑то камней, возле старой оливы. Оттуда побрел в ночь, снова попал в старые кварталы, где на стук в окна не отзывался никто, лишь ветерок покачивал вывешенные с балконов ковры, тряпки, флаги, портреты американских певиц. Нырнул, без особой надежды, — шел просто, чтобы согреться, — в какой‑то переулок, и выплыл прямо посреди небольшой, ярко освещенной площади, окруженной отелями. Включая наш. В фойе глянул на часы — три утра — и молча поплелся к лифту. На рецепции никого не было, я оставлял кровавые следы. Вывалился из лифта, чуть не прилег на ковре в коридоре, открыл дрожащими руками дверь. Щупал одновременно, рану. Кажется, вскользь. Включил свет, запер дверь. Обернулся, на кровати сидела Анастасия. Как будто всю ночь ждала, а ведь, наверняка, дрыхла, и только заслышав шум, присела! Лицемерка… Молча прошел мимо нее. Где вы были, сказала она. Я не ответил, меня трясло. Сел в кресло, сжал руками голову. Заплакал. Она присела рядышком, обняла меня. Сказала — чувствовала, что со мной что‑то случится. И хотя сначала хотела попросить у Святого Николая кое‑что другое, изменила решение. Да ну, сказал я. Настя полезла в бюстгальтер. Достала бумажку, помахала перед моим носом. Развернула, показала надпись. Святой Николай, спаси, сохрани и помилуй моего возлюбленного. Так вы… любите меня, сказал я. Да, сказала она просто, теперь да. Вы были холодны со мной, сказал я жалобно. Трудно влюбиться за полдня, парировала она бесстрастно. Я не знала, кто мой возлюбленный, но чувствовала, он в опасности. И решила проверить. Попросила святого спасти его, еще не зная, кто он. Святой спас вас. Значит, вы мой суженый… Она говорила это, уже покрывая мое лицо поцелуями, как мать — новорожденного, уже расстегивая бюстгальтер, сдирая его, тыча мне в лицо мокрой от пота грудью, а в ладонь — мокрыми от вожделения ляжками, уже раскрываясь, затаскивая меня на себя. Я соскользнул в нее, как с камня в море.

(Продолжение в следующем номере)

 

Rado Laukar OÜ Solutions