24 июня 2024  11:53 Добро пожаловать к нам на сайт!

Русскоязычная Вселенная

выпуск № 17 от 15 января 2022 года

Россия

 

Владимир Панкратов

 

Родился 20 июня 1957 года в Москве. Образование среднее. Работал дворником, грузчиком. Занимался бизнесом. Неудачно. В настоящее время не обременён ни материальными благами, ни иными цивилизационными ценностями. Пенсионер. Проживаю на даче в Подмосковье.

Материал подготовлен Редактором Алексеем Рацевичем

 

СТИХИ

 

Русское кладбище

 

Памяти Русских эмигрантов первой волны...

 

Русскому грустному уху

Язык переводит в слова

Чужую мелодию звуков –

Сент-Женевьев- де-Буа.

 

Могилы, кресты, обелиски,

Итоги того, чем живём…

Стекают о вечности мысли

С зонта моросящим дождём.

 

В последних сраженьях без стона,

С деревьев встречая Покров,

Летят золотые погоны

Под шашкой осенних ветров.

 

И снова  тоской непонятной

С октябрьской костлявой горсти

Стреляют кленовые пятна,

По мрамора белой кости.

 

И молят о чём-то Мессию,

И смотрят могил острова

В далёкое море России,

С Сент-Женевьев-де-Буа.

 

9 мая

 

Сияло солнце, словно орден,

А май, как выживший солдат,

Закинув стопку, шёл нетвёрдо,

Целуя взглядом всех подряд.

 

Те, кто не дожил, по брусчатке

За ним печатали свой шаг.

Но полк вдруг замер у площадки

В леске для выгула собак.

 

Там юморист один настырно

Под хохот выпивших друзей

Орал, прохаживаясь: - «Смирно!»

И лапы складывал шарпей.

 

Тянуло гарью. Артобстрелом

Взлетал с мангалов фейерверк,

А на ошейнике звенела

Медаль за город Кенигсберг.

 

Эскиз

 

Как  киноплёночный кусок  -

бархан, лежащие ребята,

ещё не высохший песок

от крови близкого заката.

 

Мат с позывными глушит фон…

их слышат, в круг собравшись, души,

и прочь уходит в горизонт

уже не нужная вертушка.

 

Предчувствие

 

Короткий бой.  Все живы. Передышка.

Прокашлялся и сжался на боку.

Ну как я с этой долбаной одышкой

До высоты не рухнув добегу?!

 

И на пределе сердца и рассудка,

Небытиём обманывая стресс,

Коротким обмороком, сном-сиюминуткой,

Душа на время вышла из телес.

 

Увидев сверху трассерные галсы

И высоты дымящийся оскал,

Как корешок мой рядом приподнялся.

«Давай покури…»  - только и сказал.

 

Потом атака… Взрыв… и нега света…

Не дотянул, как знал, совсем чуток…

С руками сплёл ещё живые ветки,

Одним снарядом срезанный дубок…

 

Ну всё, душа, пора уже обратно,

Нам стометровку скоро на износ.

А кореш, точно кадром многократным,

Опять мне тычет пачку папирос.

 

И дуб стоит, как веха межевая,

Но крик вперёд взрывается в мозгу.

Что будет дальше, я, примерно, знаю,

Но всё равно срываюсь и бегу.

 

Трудфронт

 

Это ж надо – заглохла «японка»!              

И у стали нашёлся предел.

В минус тридцать – ни зги, ни избёнки,

Треск стволов, как вечерний расстрел.

 

Кое-как ледяною культёю,

Продавив телефонное sоs,

Мозг закрылся режимом покоя,

И увидел  - такой же мороз,

 

Чёрный иней от дыма в землянке,

Телогреек не вымерзший пот,

В кубометрах и нормах делянка,

С сокращённым названьем «трудфронт».

 

И на ней, вереницами крабов,

Друг на друга клешни положив,

Многожильные русские бабы

Тянут брёвна канатами жил.

 

А одна всё живот обнимает,

Точно хочет мне что-то сказать…

Понял - бабка моя молодая,

И ещё не рождённая мать.

 

С верой в светлое, в колющих хлопьях,

От натуги забыв про кубы,

Упирали шесты, будто копья,

В кряжи мёрзлые русской судьбы.

 

Из ушей и ноздрей в напряженьи

Мироточил кровавый елей,

И валились в сугробы деревья,

Словно статуи мудрых вождей.

 

Вдруг доходит, что в самое ухо,

Мне орёт, как голодный чекист:

«Поднимайся, везунчик братуха!»

Ангел с крыльями - свой тракторист.

 

Водка в зубы текла по сосулькам,

А ногами я так и увяз,

В той делянке, что раньше бабулька

До креста вспоминала не раз.

 

Спирали

 

Выныривая в явь от сонных струй,

Клещами за ночь выстраданной злости

Твой каждый взгляд и каждый поцелуй

Тащу из памяти, как загнутые гвозди.

 

И падает обычною доской

Из Красного угла твоя икона.

И страх встаёт под поднятой стопой,

И снова чуть не гнёт хребет к поклону.

 

Я днём - язычник, вольный выбирать

Любых богинь, расхристанных и шустрых...

Но полночь вновь швыряет на кровать,

Как в капище, покинутое утром.

 

И чудятся опять твои шаги,

И  губы давят сладостные гроздья…

И забиваются в икону, на загиб

С обратной стороны, стальные гвозди.

 

  1. S

 

Когда окно под стуки ветра

Пронзает лунная струя,

И тень ступает по предметам

К тебе, почувствуй - это я!

 

Теперь ни страх, ни дверь, ни стены,

Ничто тебя не утаит.

Я на твои сажусь колени,

Как ты когда-то на мои.

 

С твоей причёской,  как скиталец,

Ладонь пытается играть.

Но, не задев, проходят пальцы

Насквозь не дрогнувшую прядь.

 

В сухие губы тихо дуя,

Вхожу своими, как в тайник.

Но след незримых поцелуев

Стирает влагой твой язык.

 

Твой взгляд в стекле средь звёзд без края

Нашёл в минуту забытья

Ту, где я должен ждать, мерцая…

Увы, но это не моя.

 

Некрополь

 

Мой дом не мёртв, он лишь без света

После обрыва проводов.

В его шкафах живут скелеты

Твоих движений, звуков, слов…

 

По чашки кратерному краю

Бежит и кружится на «бис»

Твой смех, наивно полагая,

Что никогда не рухнет вниз.

 

Скрипят укором половицы,

И звёзды в окна с высоты

Глядят, как в пледа плащанице

Твои сжимаются черты.

 

Картёжной  сдачей капли крана

Смывают в «бито» ночь и день,

И прячут внутрь зеркал экраны

Твою пронзающую тень.

 

Ломка

 

С петель сшибая дверь в экране,

В проём врываюсь сквозь строку -

Как узник

         в комнату свиданий,

Как наркоман

            к поставщику.

Я здесь!

Ширяй,

    как ты лишь знаешь,

Чтоб и не думать о «потом»,

Чтобы к тебе по углям клавиш

Помчались пальцы босиком.

До небиения мотора –

Чтоб ощутить у края

                вдруг,

Что вновь он пущен с монитора

Прямым массажем твоих рук.

 

Тебе

 

Шум прибоя и бриз

Влились утренним плеском.

Уцепились в карниз

Паруса занавесок.

 

Гребень солнечных спиц

Гонит в губы мне стайкой

С маха длинных ресниц

Жажду стонущих чаек.

 

Погружаясь в их крик,

Как смычком тронув струны,

Бродит в звуках язык

По холмам и лагуне.

 

Створка шкафа, скрипя,

Держит зеркалом профиль,

Кратер турки, шипя,

Лавой выбросил кофе.

 

Целый мир без границ

Сжался малой крупицей -

Той, где тихо с ресниц

Отрываются птицы.

 

И шумят в голове

Мыслей пьяные гости:

«Когда было, и где,

Да и было ли вовсе?»

 

Утренние дрёмы

 

Ты ещё отдохни речкой в летнем лесу,

Выгибаясь протоками сонно.

Я, плывя над тобой, свою нежность несу,

Как над гладью туман невесомый.

 

Камышами глушу ждущий селезня зов,

И пчелой, наполняющей соты,

Поцелуями сыплюсь из капель и слов

Вслед дорожки гусиного взлёта.

 

Шевельнув плавником, ухожу в глубину,

Раздвигая живое теченье,

И на блёснах лучей разрывая волну,

Умираю в садке на мгновенья.

 

Лёгкое облачко

 

…как же так глупо вышло-то -

в мир мой из плашек собранный

и, словно бочка, стиснутый

до полувздоха рёбрами,

 

где уж не свет, а отсветы,

да и тепла нисколечко,

вдруг заглянуло босое

лёгкое  её облачко…

 

…больше души не весило,

шло на тончайших лучиках,

но оставляло месиво

из ураганов скрученных,

 

вздрогнувшими вулканами

путь следовой усеяло,

смытыми с карты странами,

сожженными Помпеями,

 

небо рыдало горечью,

рифмами строчек долго,

и…

рёбер трещали обручи

с болью - от вдохов в полную...

 

Пожар

 

Мы друг в друга слова обычные

Просто чиркали в пору зноя,

Словно дети, играя спичками

В буреломе из сухостоя.

 

И допыжились в состязании –

Полыхнуло так, спаси Боже!

Лавой огненной из сознания

Растеклась ты рекой на ложе.

 

У слияния русел поймою,

Под небесные зов и трубы,

Как пожарные, были пойманы

Обожжённые мои губы.

 

И сгорая на глаз распятии,

Не гадали мы, что в чём скрыто,

Кого держат и чьи объятия?

Кто в них крест, кто к нему прибитый?

 

Ангел сунул отчёт за пазуху,

Но потом, приписал чуть ниже:

«Слишком долго была в них засуха,

При пожаре никто не выжил».

 

Осязание

 

Как паук в камышах паутиной,

Я ловлю тонкий запах волос,

Словно утренним криком гусиным,

Проходящим ловушку насквозь.

 

Выгибающим мачты тростинок,

Где болтаюсь я в парусе сам

Под твоим дуновеньем незримым

По рукам… и губам… и глазам…

 

И так хочется выплыть на остров,

Крикнуть радостно с мачты: - «Земля!»

Только ил держит накрепко остов

Утонувшего здесь корабля.

 

Раковина

 

Давясь пластами аспирина,

Аптечкой, вписанная в быт,

На двух томах - Рембо и Грина -

Морская раковина спит.

 

Но там, в спружиненном пространстве,

Ломая стенки каждый миг,

Ревёт и стонет Ветер Странствий,

И обжигает чаек крик.

 

Арена

 

Ловя галёрки пошлые советы,

Канюча лож ленивые хлопки,

Который раз коварная мулета

В зрачки плеснула алые круги.

 

И глупый бык, забывшись, без оглядки,

Под рёв трибун рванулся со всех ног...

Но тут же сзади в спину, под лопатку,

Поймал мулетой спрятанный клинок.

 

И весь прошитый болью и испугом,

Захлёбываясь кровью и песком,

Вновь побежал по солнечному лугу

За материнским розовым соском.

 

Корсары

 

Закончен штиль, надуты паруса.

И вновь приливом льют по крепким венам

Бессмысленные для кого-то словеса -

Дублоны, ром, Тортуга, Картахена.

 

Кривится саблей выщербленный рот,

Пугают глупых чаек наши рожи,

И крыльями колотится о грот,

Как альбатрос, всегда «Весёлый Роджер».

 

Ждут впереди порты и города,

Разрывы ядер, ветренные шквалы.

Зарылись в тихой бухте навсегда

Тоска и хворь медузами в кораллах.

 

А если вдруг зацепит нас судьба

Петлёй тоски и сытости за шею,

Мы, не жалея будущих себя,

В последний раз станцуем ей на реях.

 

Мираж

 

Она возникла, как виденье.

Из зыби моря к праздным нам

Шла невесомым дуновеньем

По фиолетовым  волнам.

 

И все, кто был на пляжном склоне,

Не в силах веры в чудо скрыть,

Застыли:  что это не тонет -

Обман, мираж… Не может быть!

 

Она ж, как солнечная цапля,

Была и шла, смеясь в глаза,

И колко радужные капли

Искрились в рыжих волосах.

 

Но вдруг, качнувшись в общем стоне,

Слилась с водой и поплыла.

А я все ждал, хотя и понял,

Что это просто мель была...

 

Фантомы

 

Алый парус заката

Нас несёт за черту,

Что там будет, ребята?

Трубка тлеет во рту.

 

Оглянуться есть время

Друг на друга в упор,

Мы когда-то не теми

Поднимались на борт.

 

От чего наши лица

Молчаливо черны?

Те, кто мог помолиться,

Среди них не видны.

 

С нами мрачный посланец

Кружит смерчем смеясь.

Наш Летучий Голландец

Провожают крестясь.

 

Мимо тонущих рядом,

Хоть и каждый не трус,

Мы проходим упрямо,

Не меняя свой курс.

 

Лишь дымящая трубка

Знает общий секрет –

Как птенцами в скорлупках

Души рвутся на свет.

 

Rado Laukar OÜ Solutions