24 июня 2024  14:00 Добро пожаловать к нам на сайт!

Литературно-исторический альманах

Русскоязычная Вселенная выпуск № 22 

от 15 апреля 2023г

Русскоязычная Австралия

 

Юрий Михайлик

 

Родился 19 ноября 1939 года, поэт, филолог. Родился в посёлке Ушумун Амурской области. Закончил филологический факультет Одесского университета, работал в местных газетах. Руководил известными в Одессе литературными студиями. Стихи публиковались в журналах "Новый мир", "Юность", "Звезда", "Радуга" (Киев) и др. Изданы 12 книг стихов (первая – "Север – Юг", Одесса, 1966) и 5 книг прозы. С 1993 г. живёт в Сиднее.

Материал подготовлен  Алексеем Рацевичем

 

СТИХИ

 

ВИЗИТНАЯ КАРТОЧКА

 

В Гамале все погибли, кроме двух сестёр Филиппа.
Во время тройной зачистки их не смогли найти.
Гамала относилась к городам крепостного типа,
куда очень трудно ворваться и откуда нельзя уйти.

С трёх сторон высокие стены, а с четвёртой – гребень обрыва,
висящий над чёрной прорвой, куда страшно даже смотреть.
Около пяти тысяч жителей, когда ещё были живы,
бросились в эту пропасть, предпочитая лёгкую смерть.

С ними были деньги и вещи – довольно странный обычай!
Спуститься туда сложно, подниматься ещё трудней.
Но кое-кто из солдатиков всё же вернулся с добычей.
(И некоторые предметы сохранились до наших дней.)

Хронист, описавший всё это, был горек, сух и спокоен.
Он пришёл туда с победителями, в одних цепях, налегке.
До того, как попасть в плен, он был храбрый и стойкий воин
и командовал обороной в небольшом городке.

Потом их загнали в пещеры и обложили туго,
и когда между смертью и рабством им пришлось выбирать,
они после долгих споров поклялись, что убьют друг друга.
Он остался последним. И он не стал умирать.

Он писал прекрасные книги. Он улыбался славе.
Его любили красавицы. У него удалась судьба.
Он и сегодня известен нам как Иосиф Флавий.
Флавий – это имя хозяина. А Иосиф – имя раба.

Мы обязаны памятью предателям и мародёрам.
Мы обязаны сладостью горьким всходам земли.
Мы обязаны жизнью двум девочкам, тем, которым
удалось спрятаться так, что их не нашли.

 

Рассеянные в мире голоса
Всё удалённей слышатся и реже.
Разлёт галактик. Только небеса
Над нами те же. И пред нами – те же.
И в полночи америк и европ,
Мучительно дозваниваясь с юга, –
Не телефон нам нужен – телескоп,
Чтоб обнаружить, наконец, друг друга.
Но отвечает в космосе пустом,
Бесплотные протягивая руки,
Далекий облак, газовый фантом,
Распластанный на всю длину разлуки.

 

* * *

 

Четвёртый раз полоумный жасмин
Расцвёл в этом году.
Вероятно, то, что случилось с ним,
Вам не стоит иметь ввиду.
Дерзкий запах безумья – зима, не зима –
Наплывает, дразнит, растёт…
И саму возможность сойти с ума
Вам не следует брать в расчёт.
Ибо сущее создано вам под стать,
И грядущее – про запас,
Океан – чтобы плыть, небеса – чтоб летать,
И земля – чтоб насытить вас.
И когда вы поймёте, что мир прост,
И доступен, и объясним,
Над зелёным берегом в полный рост
В пятый раз полыхнёт жасмин.

 

* * *

 

Мы убыли, мы выбыли –
Какая благодать!
Ни убыли, ни прибыли
Уже не угадать.

Мы ахнули, как с горочки,
В отвал, в провал, во тьму,
И тёрочки-разборочки
Нам ваши ни к чему.

В иные полушария
Мы вышли из игры
В коллекции, в гербарии,
На кончике иглы.

По низкой траектории
Мы вышли из пике
В неведомой истории
На чуждом языке.

Мы выбыли, мы убыли –
Какая благодать!
Ни прибыли, ни убыли
Уже не угадать.

И лишь одно созвездие
Из памяти живой
Как позднее возмездие
Висит над головой.

 

* * *

 

Кукушка в кустах краснотала
В распале июльского дня
Три жизни тебе насчитала,
Пока ты любила меня.
Тем летом в разгибах излучин
В беспамятстве – как ни при чём –
Обучен, изучен, измучен,
Губам и рукам обречён
Безмолвно – гипнозом, наркозом,
Разгулом жары и дождя,
Недвижным багряным стрекозам
В стеклянные очи глядя,
Твою паутину хмельную
Раскатывая по лицу, –
Цветочную и травяную,
Плывущую с пальцев пыльцу…
Но что б ни твердили кукушки
Русалкам своим луговым,
Из этой волшебной ловушки
Никто не вернется живым.

 

* * *

 

Нам досталась такая страна,
Что она – и беда, и вина.
Лет по триста – любым разговорам.
Да и птице, видать, не впервой
Убеждать вологодский конвой –
Я не мельник, я – ворон.

Эту землю, как книгу из книг,
Сочинял не монах, но ледник,
Русла завтрашних рек нацарапав,
Валунами утыкав гряду
Вдоль пути в Золотую Орду –
От Хвалынска и вниз, на Саратов.

На широтах сумы и тюрьмы
Государство страшнее зимы.
Все декабрьские бунты – гусарство.
Но подтает и тронется лёд,
И тогда наш любимый народ
Пострашней государства.

Нам досталась такая страна,
Где наивно рассчитывать на
Правоту и рассудок.
С ней легко голодать, холодать,
Но когда низойдёт благодать,
С ней не выжить и суток.
Соплеменник, изменник, беглец,
Ты не мельник, и я не кузнец,
Что ж нам снятся под пальмами юга
Тьма да вьюга, да снежный завал,
Что мороз намолол и сковал
Близ Полярного Круга?

 

* * *

 

Длинный осенний прилив.
Волна перехлёстывает волнолом,
Белой пенной чертой отделив
Тех, кто в море, от тех, кому поделом.

В жёлтый песчаник – камень, когда-то бывший песком,
Только что бывший волной бьёт приливный накат.
Что ещё нужно знать о любви, когда он тысячи лет каждым броском
Призывает песок назад.

Чайки, как искры вспыхивают в дымчатой мгле,
Над литоралью сгорая в йодистом воздухе – там, вдали.
Что ещё нужно знать о любви? И я был уже всем на этой земле,
Кроме самой земли.

 

* * *

 

Из тех, кто помнил мой город, остался лишь я один.
А было людей в моём городе – словно в банке сардин.
Теперь они – где попало, в раю и в чужом краю –
Наверно, плавают в масле. И я чёрт-те где стою.
Будущее на лысинах предписано дуракам –
Посредине пустыня, заросли – по бокам.
Дымный ветер играет чахлым пучком седин.
Из тех, что помнил мой город, остался лишь я один.
Никто не знает, что строит, тем паче – граф Воронцов,
Воткнувший в татарский берег тьму пионерских дворцов,
Где будущие поэтессы, хитрюги себе на уме,
Нетерпеливых поэтов отталкивают во тьме.
Купеческое барокко, левантийская грязь и спесь,
Но каолин и сера – это опасная смесь.
И берег рушится в воду с хрустом арктических льдин.
Из тех, что помнил мой город, остался лишь я один.
Его больше нет над морем, он сгинул вместе со мной,
А когда-то в его колоннадах качался июльский зной,
И всё дрожало и плыло, предсказывая пейзаж,
Где сам ты – лишь очертанье, жажда, жара, мираж.
Отсутствующий виновен. Отрезанное болит.
Прошлое в настоящее врезается как болид.
И тогда сдвигаются плиты, и в дыру посреди миров
Летят бульвары и скверы, фонтаны бедных дворов.
Паутиной прибрежных тропок, колеблемой зыбью мостов
Мой всплывающий город прошепчет мне – будь готов.
Давно готов – я отвечу на тихий призыв его.
Из тех, кто помнил мой город, больше нет никого.

 

* * *

 

Не верь, не бойся, не проси –
Закон барака.
Других законов на Руси
И нет однако.
Но как нам жить, и как нам быть,
Куда деваться,
Кто хочет верить, ждать, любить,
Просить, бояться?
И что нам делать, фраера,
Олени, лохи
В грязи барачного двора,
В блатной эпохе?

 

* * *

 

Я прислушаюсь, дрогну, пойму и с ума сойду,
Ибо это играет оркестр в городском саду.
Над зелёной, холёной, над стриженою травой
Это жизнь моя, кажется, кружится вниз головой.
Элегантный оркестр в огнях с четырёх сторон,
В чёрных фраках и бабочках – праздничный слёт ворон,
И послушная палочке кружится на траве
Сумасшедшая нищенка с перьями в голове.
Просто музыка в праздничный вечер – и все дела.
Это надо же, господи, всё-таки догнала.
Через три континента над прозеленью морской
Долетела, нашла – и качается вниз башкой.
Да какое мне дело? Подумаешь – наплевать.
Это девочка пела, учившая танцевать.
И старуха, приплясывая, видит наискосок
Сумасшедшего лысого, плачущего под вальсок.

 

* * *
Рудольфу Ольшевскому

Ничем мы не лучше прочих за столом или на столе.
Но за нами придёт шаланда, а не ладья Харона.
Чтоб, откачнувшись на вёслах, угадать в густеющей мгле
Знакомый берег Отрады, зелёный склон Ланжерона.
Ещё там витает над дачными крышами танго или танго,
Запинаясь над куполами соборов и над каланчой пожарной,
Ещё там клянутся в любви и верности на воровском арго,
И ветерок пролетает, пришёптывая, как говорок базарный.
Но о том и речь, что о чёрных лодках на золотой слюде,
Но о том и речь, что наши красавицы могли быть куда капризней,
Но о том и речь, что любви и юности не существует нигде, –
Нигде, кроме нашей памяти, нигде, кроме наших жизней.
Дальний город залёг над морем, изогнувшись подобьем змеи,
Выползая из собственной кожи, как прелестница из оборок,
А то, что сияло, дышало, пело, – стало сухими ошмётками чешуи,
Уносимой ветрами во все пределы до мировых задворок.
Налегай на весла, вглядывайся во тьму – дымный берег ещё горбат.
Мы ушли не сегодня, мы устарели прежде, чем постарели.
Но там, над шарами и плитами, взлетает стремительный акробат –
Мой весёлый друг, загорелый как дьявол, уже в апреле.

 

* * *

 

Поэзия словно космос пуста, и сколько стихов ни пиши,
В ней всегда существуют такие места, где не было ни души.
Где не звенел ни глагол, ни металл, не скрипели ничьи прахоря,
Где даже Пушкин не пролетал, о прочих не говоря.

Этих широт, этих шедрот никто не калечил межой.
Хочешь – возделывай свой огород, хочешь – паши чужой.
И когда ты пятьсот стишков насвистал и выложил в интернет,
Ты можешь хоть лечь на свой пьедестал – никаких соперников нет.

 

Не бойся, не бейся, бедный поэт, меж комплексов и обид,
Не то что врагов – собеседников нет ни на одной из орбит.
А о чём звезда со звездой говорит в непостижимой дали –
Расскажет обугленный метеорит, если долетит до земли.

 

* * *

Неукротимое движенье
Волны, её крутой разгиб
Обречены на пораженье –
Взметнулся, рухнул и погиб.
Но век из века снова тщатся
Седые пращуры строки,
Как будто можно достучаться
В третичные известняки,
Как будто вовсе нет границы
Пространству, воле и тоске,
Как будто может сохраниться
Написанное на песке.
О, господи, под облаками,
Под чуждой бездной голубой
Веками, слышите, веками
Выкатываться на убой,
Ни йоты, ни единой ноты
Не оставляя про запас…
Всё против нас. И небо против.
Но море всё ещё за нас.

Опубликовано в Эмигрантская лира №3, 2018

 

 

Rado Laukar OÜ Solutions